-- Нет, я не могу в другой раз.
Ханыкин, лежавший в кабинете на кушетке, услыхав знакомый голос, почему то перетрусил. Так перетрусил, что еле смог приподняться, но встать на ноги у него уже не хватило сил. В довершение всего он закашлялся. Мадам Дюваль отворила дверь кабинета; она не подняла вуали, а темнота била из комнаты ей в лицо и делала вуаль сплошной и непроницаемой. Он слышал только ее спокойный голос, которым она заговорила.
-- Мне так совестно, но, честное слово, это уже в последний раз. Когда горит сердце, тогда невозможно рассуждать. Но меня тянет к нему, в его комнату, к его столу, к стенам, среди которых он жил, к потолку, который был над ним... Ради Бога, не бойтесь меня. Позвольте мне пройти к нему и посидеть. Я только посижу, недолго. Честное слово, совсем недолго.
Она говорила, а в это время уже шла к двери.
-- Хорошо, -- пробормотал Ханыкин с суеверным страхом. Когда мадам Дюваль исчезла за порогом Никиной комнаты, он уже колебался, видел ли ее в действительности, Или у него начинался бред. И словно предчувствуя недоброе, сердце часто и гулко стало ударять в грудную клетку.
-- Мадам Дюваль, -- слабо позвал Ханыкин.
Ему не ответили. В прихожей переминалась с ноги на ногу недовольная насильным вторжением гостьи прислуга; подошвы ее башмаков поскрипывали. Учитель, поставив обе ноги на пол, перегнул вперед туловище, оперся о край дивана руками, но встать помешал страх.
Позвал еще раз; опять никто не ответил. Дверь в комнату Николая стояла открыток. Нужно было только подняться, пройти несколько шагов и заглянуть внутрь, но даже думать об этом не хватало мужества.
-- Ай-яй-яй, -- вдруг забормотал старик, подергивая бегающими по дивану пальцами. -- Дарьюшка! -- позвал он, едва ворочая языком, -- Дарья, Дарья!
И в тот самый момент, когда на пороге. выросла Дарьюшкина фигура, позади, за другим порогом, один за другим, гулко прозвучали два выстрела, едкий запах пополз из отворенной двери.