Въ прежнее время сильно нападали на людей, который въ русскомъ обществѣ объясняются на иностранномъ языкѣ. Тѣ защищались и говорили, что нашъ языкъ не такъ еще разработанъ, не установился на столько, чтобъ годиться для легкаго разговора. Допуская это оправданіе для прежняго времени, не можемъ не сказать, что теперь оно совершенно неумѣстно. Кто изъ русскихъ въ наше время неловко объясняется по-русски, тотъ, значитъ, или не далъ себѣ труда, или, просто, не способенъ выучиться русскому разговорному языку.
Чтобъ показать, что изученіе этого языка возможно, хотя и требуетъ нѣкоторыхъ усилій, мы постараемся въ краткихъ словахъ изложить основныя начала, слѣдуя которымъ можно достигнуть чистоты и ясности, необходимой при разговорѣ. Само собою разумѣется, что мы не полагаемъ никакого различія между разговоромъ въ обществѣ и разговоромъ дѣйствующихъ лицъ въ романѣ, повѣсти и и сценѣ. Если книжный разговоръ не совпадаетъ съ обыкновеннымъ, вся вина въ неискусствѣ писателя.
Первая принадлежность русскаго разговора есть сжатость и краткость. Рѣчь наша въ обществѣ не допускаетъ длинныхъ періодовъ и амплификаціи. На французскомъ языкѣ мы допускаемъ много лишнихъ оборотовъ, которые замедляютъ выраженіе идеи и даютъ говорящему время округлить свою фразу. На русскомъ фраза должна вылиться, чуждая лишнихъ дополненій. Понятно, что способность говорить сжато дается навыкомъ, знаніемъ языка и способностью скораго соображенія; безъ этихъ достоинствъ сжатость переходитъ въ неполноту и въ комическій лаконизмъ. Тотъ, кто умѣетъ говорить безъ длинныхъ періодовъ и сжато, рискуетъ тѣмъ, что рѣчь его будетъ умна, но скучна для слушателей, будетъ требовать съ ихъ стороны догадливости и напряженной умственной работы. Въ этомъ случаѣ помогаетъ образность русскаго языка. У насъ названіе одного предмета можетъ быть выражено двадцатью словами, изъ которыхъ каждое болѣе или менѣе достигаетъ своей цѣли, судя по предмету разговора. Выбрать то слово, которое вѣрнѣе изображаетъ что мы хотимъ сказать, употребить именно его, и употребить кстати, -- вотъ второе основаніе, которое придаетъ колоритъ разговору.
Но одной образности выраженія недостаточно: можно говорить умно, пріятно, и все-таки вычурно. Чтобъ избѣгнуть этого недостатка, говорящій обязанъ знать, въ какой мѣрѣ каждое его слово доступно слушателямъ, имѣетъ ли это слово право гражданства въ общественномъ разговорѣ, не напоминаетъ ли оно собою чего-нибудь книжнаго, вычитаннаго, устарѣлаго? На отношеніяхъ говорящаго лица къ слушателямъ основана простота разговорнаго языка.
Впрочемъ разговорный языкъ дѣйствующихъ лицъ дуренъ только въ нѣсколькихъ мѣстахъ перевода, о которомъ мы говоримъ; обстоятельство это подтверждаетъ насъ въ мысли, что переводчикъ, еслибъ захотѣлъ, могъ избавить своихъ читателей отъ длинныхъ тирадъ и изысканныхъ оборотовъ.
О степени знанія морского дѣла, необходимаго переводчикамъ Купера, судить мы не въ состояніи; только одно мѣсто въ цѣломъ томѣ показалось вамъ неловко переданнымъ. Одинъ старый морякъ говоритъ: "шлюпки и катера хватаютъ всѣ призы подъ носомъ у большихъ кораблей." Мы знаемъ, что съ большихъ кораблей нерѣдко спускаютъ гребныя суда и поручаютъ имъ атаковать непріятеля; отдѣльныя же шлюбки и катера не могутъ ходить тамъ, гдѣ ходятъ линейные корабли, и забирать призы на собственную свою долю. Если мы не ошибаемся, въ подлинникѣ сказано: sloops and cutters (шлюпы и шкуны), названія легкихъ парусныхъ судовъ, что не можетъ быть передано на русскій языкъ словами "шлюпки и катера."
"Современникъ", No 10, 1848