За нынешний, 1860 год Англия представила просвещенному миру три чуда, из которых каждое, может быть, стоит всех семи чудес древнего света. Первое из них, пароход Грет-Истерн, способный поместить около десяти тысяч пассажиров и не только поместить, но в десять дней отвезти их в Америку, застраховавши своих гостей во время переезда от припадков морской болезни. Второе чудо: двести тысяч волонтеров-стрелков, ничего не стоящих правительству, двести тысяч занятых и достаточных, иногда очень жирных людей, которые маршируют, мокнут, зябнут, стреляют и отличаются на парадах, не получая копейки вознаграждения. Третьим чудом должны мы признать ежемесячный журнал, начавшийся в Лондоне с прошлого января месяца и на шестой месяц своего появления добывший себе пятьдесят тысяч подписчиков, да сверх того гораздо более пятидесяти покупщиков на каждый отдельный нумер.
О Грет-Истерн и о волонтерах было у нас говорено довольно, о Теккереевом журнале у нас знают еще мало, хотя его необыкновенный успех в Англии имеет и у нас свой отголосок. Все экземпляры, привозимые в Петербург, расходятся с неслыханной быстротою, и мы сами, несколько опоздавши подпискою, должны были довольно долго ждать своего журнала - книгопродавец не имеет уже у себя ни одного свободного экземпляра, все запасные нумера были расхватаны петербургскими англичанами.
Вилльям Теккерей, автор "Ньюкомов" и "Пенденниса", сотрудник "Пунча" и сочинитель многих популярных баллад (в самом скором времени мы еще поговорим о Теккерее как о поэте), как известно читателю, человек пожилой и бывалый. Он скакал на коне и валялся под конем, видел невзгоду и великие успехи, писал и рисовал для того, чтоб не умереть с голода, брал по десяти тысяч гиней за роман и изъездил чуть ли не весь земной шар кроме Сибири и Африки, но все-таки, несмотря на свою привычку к необычайному, он сам озадачен успехом начатого дела и нисколько не желает скрывать своего удовольствия. В июле месяце, оканчивая первый том своего издания (шесть нумеров, полугодие, составляют том первый), новый журналист, великий мастер на шутку и иронию, сам подсмеивается над нежданным успехом "Корнгильского сборника".
"В заглавии статьи моей о всякой-всячине сказано (говорит он), что речь будет идти о нескольких великих победах нашего времени. Или читатель думает, что я стану говорить с ними про Витторию, Саламанку, Трентон и так далее?.. Ничуть. Победы, о которых я хочу говорить в заключительной статье нашего первого тона -- суть шесть великих, полных, несравненных и неопровержимых побед, одержанных армиею, которою имеет честь командовать издатель "Корнгильского Сборника". Сейчас только, не совсем уважительно толкуя о разных полководцах, я имел в виду этого самого командира и советовал ему не слишком надуваться от удачи, не принимать героически-императорских поз и не слишком гордо подвигать набекрень свой венец лавровый. Я играл роль его совести, и, шествуя около брызгавших грязью колес триумфальной колесницы, шептал герою на ухо: Hominem m e mento te. Пока мы ехали по дороге, мимо жируэток, вертящихся на храмах, я почтительно преклонил голову перед символом богини-Фортуны. Мы старались как умели, говорил я, сгибая голову, и человеку не дано стараться более. Но мы могли биться мужественно и не победить. Мы могли бросить монету, закричать Орел! и вместо орла увидать решетку. О устроительница побед, владетельница славы, раздавательница корон (крон и шиллингов!) если ты улыбнулась нам, то и мы тебе благодарны... Два белых слона влекут колесницу триумфатора, он поправляет лавры, подвигающиеся ему на нос, он кланяется народу, а капитаны легионов верхом едут около колесницы, вращая такие мысли в своем добром уме: мы дрались также хорошо как этот молодец, ломающийся на своей колеснице, да и чем мы его хуже? Правду, истинную правду говорите вы добрые мои сподвижники. Когда придет пора вашего консульства, будьте также счастливы. Когда эти, уже дряхлеющие руки, сложат наземь меч и щит, пусть боги помогут нам взобраться на колесницу и поехать во храм Юпитера. Вам тогда и лавры и слава... Итак, представим себе императора, как стоит он ступенях храма (воздвигнутого Титом) на горе Фрументарии, и обращается к гражданам так: Квириты! говорит он, в ваш шестимесячный поход, мы имели шесть сражении, и в каждом сражении брали до ста тысяч пленников.
"Вот вам! Что значат все журналы в сравнении с нашим журналом? (Трубач, дуй изо всей силы!) Чье знамя сравняется с Корнгильским? Ты что скажешь, стоящий там философ (философ прячется в свою мантию). Знаете ли вы, что значит иметь сто десять тысяч читателей? Что я говорю сто тысяч читателей? Сто тысяч покупателей! (Крик в толпе: нет, нет! Быть не может!) Да, клянусь честью! (Клики одобрения в хулы). Я говорю: более ста тысяч покупателей, это значит более миллиона читателей! (огромное впечатление). Сказали ли мы этим читателям хоть одно худое слово? У нас есть враги, нанесли ли и мы нечестный удар хотя одному неприятелю! Гнались ли мы за приманками какой-нибудь партии, устраивали ли какие выгодные сделки в свою пользу? Мы сознательно огорчили лишь, нескольких лиц, имевших желание служить волонтерами в нашем войске; правда, что этих волонтеров было несколько тысяч (ворчание и ропот). Что ж делать, граждане? Полководец такой армии должен быть строги в выборе воинов, он должен выбирать их не за добродетель и кроткий характер, а за силу и способности. Сильным и способным людям всегда открыты ряды наши, и в дополнение к бойцам меня окружающими, (тут генерал глядит с горделивой таинственностью) я уже приобрел, о граждане, новых и во ужас повергающих воинов, которые пойдут, вместе с нашими ветеранами, к свежим победам. Ну теперь, дуйте в трубы! Колотите палкой в гонги! Барабанщики, извлекайте гром из барабанной ножи! Вожди и капитаны, идем приносить богам благодарственную жертву!
"Увенчанные цветами, вожди входят во храм, за ними скромно подвигаются другие журналы. Народ кричит ура, и в некоторых уголках падает ниц и целует край одежды у воинов. Философ запирает ставни и уходит в свою книжную лавку, добычей сильного волнения. В старые времена, по словам Плиния, повелитель легионов выкрашивал себе все тело ярко-красною краскою и сверх того, всходя на холм ко храму, повелевал отвести пленных неприятельских вождей и какую-нибудь особливую темницу, и там умертвить! Но мы позволяем себе не выполнить этих двух обрядов".
В приведенном нами отрывке высказывается весь юмор Теккерея-журналиста, и вместе с тем и причина громадного успеха его издания. В какие-нибудь шесть месяцев шутливому триумфатору достался успех, о котором даже не мог думать трудолюбивый и популярный Диккенс, столько лет трудившийся над своим народным журналом. Диккенс умен и талантлив, но он не фельетонист по натуре. Он слишком серьезно, слишком тепло заговорил со своей публикой и вследствие того получил гораздо более лавровых венков, нежели денег. И Теккерей не гаерствует с публикой, а Теккерей не все шутит в своем издании, но он хорошо знает чем затронуть читателя и по-временам не церемонится с ним в своих излияниях. Вполне враждебный самой дозволенной рутине, автор "Пенденниса" во всем умеет двинуться своими собственным путем, наперекор другим людям и другим журналистам. Что, кажется, обыкновеннее журнальных объявлений и завлекательных программ? Но Теккереев журнал пошел вперед почти без объявлений, а программой ему служили несколько шуточек в первой книжке. Кажется, такому редактору легко было обещать своей публике много хорошего, но он наобещал менее, чем малейший книжный спекулятор, да еще и посмеялся при этом.
"Наше издание называется "Корнгильским Сборником" оттого, что магазин наших запасов в Корнгилле. Можно бы было назвать его поразительнее, хоть бы например "Горящая Темза". Об этом мы думали, и знали, что такое заглавие, в крупных красных литерах, произвело бы эффект и в городе и в деревне. Но после того, как любопытный селянин пошел бы на лондонский мост глядеть как горит Темза, увидели бы реку текущую самым обыкновенным образом, рассердился бы, и ушел в полном убеждении, что его преподло надули... Вы все таки спросите меня, что же станет говорить "Корнгильский Сборник" и какие статьи в нем помещаться будут? Если я скажу вам на это, что издатель, известный до сих пор лишь своими сочинениями, на самом деле есть великий новатор, мудрец и философ, готовящийся проповедовать неслыханные, никем не сказанные доктрины и истины, направлять народы, разрушать существующий порядок вещей и на место его воздвигать новый социально-политические постройки, одним словом запалить Темзу; -- то услыхав это, вы расхохочетесь. Вы знаете, что таких претензий я не имею. Но я писал много и долго, имел много читателей, а потому смею надеяться, что читатели эти, ласково слушавшие мои монологи о жизни, о мужчинах и женщинах, не откажутся попробовать меня в новой должности как распорядителя концерта, в котором, как я надеюсь, примут участие многие искусные исполнители.
"Как-то читал я в "Лондонской Иллюстрации" (сидя дома в своей комнате), что будто я нахожусь в настоящую минуту в Бордо) и там покупаю белое и красное вино, лучшего сорта для лучших сотрудников и посредственное для посредственных. Примем это гостеприимное замечание относительно угощения сотрудников и прибавим, что за столом я не имею никакого намерения блистать разговором, и попрошу умных леди и джентльменов самих в нем поболее участвовать. Может быть первыми заговорит любитель охоты на лисиц с борзыми, за ними станет держать речи: геолог, инженер, мануфактурист, член нижней палаты, судья, химик и кто вам угодно. Если хорошие люди начнут рассказывать про то, что сами знают, ласково и не пространно, без нахального дидактизма, беседа будет недурна и люди охотно пойдут ее слушать. За нашей застольной беседой мы будем всегда иметь виду присутствие детей и женщин. Мы не будем спрашивать политиков несходных убеждениями, мы станем вежливо слушать каждого гостя, который имеет сказать дельное слово..."
Блистательная способность обо всем говорить шутливо и весело; придавать самой прозаической фразе колорит поэзии и юмора, вот достоинство, в котором издатель не имеет себе равных. Посмотрите, например, как сообщает он читателям самое простое сведение о том, что в первой книжке "Сборника" начаты два романа, из которых один им самим написан.