"На атлантических пароходах, в день выезда (а потом в праздничные дни) за обедом всегда подают желе, роскошно изукрашенное, в середину каждой формы при этом воткнуты американский и британский флаги, великолепно выделанные из жести. Пассажиры с удовольствием глядят на сей приятный феномен, а капитан еще более усиливает их удовольствие, изъявляя надежду, соседям направо и налево, что флаг мистера Булля и его меньшого брата всегда будет развеваться рядом, в дружеском соревновании. Ранее меня, романы уже кто-то сравнил с желе. Вот вам целых два (в одном может быть мало сахару, и оно приправлено горькой жидкостью, которая не всем языкам по вкусу), два желе, два романа под двумя флагами. Один флаг уже старый, он когда-то висел над палубой "Ярмарки Тщеславия" - другой будет гораздо свежее и красивее - Sir и ma'am, которого желе вам угодно?"
Так как сам Теккерей первый заговорил о романах своего "Сборника", то и мы скажем о них несколько замечаний.
Хозяину первое место. Романы не подписаны, но с первых строк "Вдовца Ловеля" (Lovell the Widower) львиная лапа выказывается и заменяет всякую подпись, хотя, надо правду сказать, последнее произведение Теккерея, как роман, никуда не годится. Все лица, за исключением одного, уже были описаны Теккереем и составляют обычный персонал его романов. Отвратительная теща, мучающая зятя, попрошайка старуха, питающаяся от крупиц богатых людей, истасканный фат и наглец французского свойства, добрый холостяк, морализирующий сам с собою, скучающий вдовец, освобожденный от жены, но не имеющий сил отделаться от назойливой тещи - все это мы видели и знаем из "Пенденниса" и "Ньюкомов", из мелких повестей, из статеек в "Пунче". Вся история в том, что вдовец Ловелль, притесняемый несколькими старухами и не знавший счастия в первом супружестве, к общему изумлению женился на гувернантке своих детей, бедной девушке, когда-то танцовавшей на оперных подмостках, для прокормления своей матери и ее огромного семейства. Гувернантка Бесси - героиня настоящая, и, кажется, все мужчины, действующие в романе, даже лакей Бедфорд, влюблены в нее как следует. Чем-то особенно чистым, свежим, твердым, истинно британским веет от этой девушки, которая одна придает роману некоторое художественное значение. Затем, как мы сказали, лица не новы, а действие нескладно, жестко и в некоторых главах (например, в сцене, когда Бедфорд колотит гостя своего барина) и неправдоподобно. Видно, что интрига не вытанцевалась с первого раза, запуталась вследствие срочной работы и, "en desespoir de cause" {в отчаянии (фр.).} наконец была употреблена автором лишь заместо нити для нанизывания поэтических страниц и шутливых фельетонов. Зато, как фельетонное произведение и букет Теккереевских импровизаций, весь Ловелль истинное желе и десерт лакомок.
Роман кончен в шестом нумере, - по последним известиям он не понравился в Англии. Теккерей знал слишком много неудач и выкупал их слишком блистательно, да сверх того едва ли он и надеялся на успех Ловелля. Как бы то ни было, неудовольствия и претензии разного рода, порожденные его произведением, дали издателю пищу для нового фельетона {A Thorn in the Cushiou (Терновая игла в подушке) No 7.}, одного из самых остроумнейших в своем роде.
"В прошлом нумере нашем (мы местами сокращаем издательскую импровизацию), мы, в роде эпилога, изобразили триумфальную процессию в честь своего журнала и представили императора легионов, едущего на неслыханной колеснице и создающего хвалы богам в храме победы. Корнгилль приучен к величию, и, Бог знает сколько столетий, каждое 9-е ноября бывает свидетелем великолепного шествия, трубных звуков и так далее {Процессия лорда-мэра. Контора редакции К. С находится близ ратуши.}. В воображении нашем ясно рисуется раззолоченная карета, восемь настоящих пегасов сливочного цвета, кричащий народ, бегущие лакеи, рыцари звучащие оружием, капеллан и меченосец с муфтой на голове, выглядывающей из окна кареты, и лорд-мэр весь в пурпуре, мехах, белых лентах и с золотой цепью. Игривая фантазия увлекает нас далее и пишет нам картинку пира в египетской зале, где вокруг лорда-мера, сидели прелаты, министры и верховные судьи, кушая черепаховый суп и разные другие превкусные блюда, а M. Туль, стоя сзади центрального трона, орет во все горло: милорд такой-то -- лорд-мэр пьет за ваше здоровье. Но вот выпили за здоровье дам, гости встают и подвигаются к кофе. Кареты знатных особ разъезжаются. Египетская зала, сию минуту так сиявшая огнями, -- исполнена печального полумрака, посреди которого официанты растаскивают десерт и прибирают ложки. Лорд-мэр и леди майоресса ушли во внутренние покои. Снято платье, белые лепты и кружевной воротник. Лорд-мэр снова стал человеком, и с скверным чувством припоминает только что сказанные речи, очень хорошо соображая, как такой-то и такой-то пассаж ему не удались. С головной болью, заботой и досадой на себя ложится он в постель -- и, смею сказать, принимает какую-нибудь микстуру, прописанную домашним его медиком. А между тем огромная масса народа в городе считает его счастливым. А что, если на беду 9-го ноября у ней болит зуб или, пожалуй, нечто в роде ревматизма?..
"Прошлый месяц мы пели песнь славы и ехали в триумфальной колеснице. Все это очень хорошо. Мы имели право шуметь, и воздавать хвалы и кричать: "знай наших!" и нам было приятно думать о том, как Джонс, Бровн и Poбинзон (дражайшие друзья наши) будут радоваться известию о нашем успехе. Но теперь, мой добрый сэр, когда представление кончено, потрудились пожаловать в мой собственный кабинет и убедиться, что не все прекрасно и мило в деле успеха. Вот вам газеты и письма. Послушайте-ка, что критики толкуют о наших невинных шуточках и чистеньких сентенциях! "Вы немногими лучше идиота и дурака. Вы врете вздор. Ваш талант вас вовсе оставил. Сей чересчур восхваленный писатель быстро упадает" и прочая и прочая.
"Оно не совсем приятно, но дело не в том. Может быть критик прав, а автор никуда не годится. Может быть проповедь архиепископа хуже речей, что нравились набожным слушателям лет за двадцать до нашего времени. Или еще, может быть (сладкая мысль), что ценитель болван и не понимает ничего, о чем пишет. Всякий, кто бывал на выставке картин, вероятно слушал такие отзывы зрителей об одной и той же работе: "Экая мерзость и гадость!" кричит один: "Браво! Это произведение великого мастера! возглашает другой, -- и всякий прав по своему... И потому, мы признаемся откровенно, что не нападения критиков смущают наше издательское сердце. Может быть, критики правы, может быть это мошенники, исполненные личной на нас досады. От самого последнего в свете человека мне приятно иметь ласковое слово, чем бранное, -- но выпрашивать себе похвал, или угождать ценителю, или зажимать его рот хорошим обедом, или принимать плохие статьи в известный нам "Сборник" для того, что их автор не лаял и не кусался -- аllons donc! боу, воу! Цербер! от нас тебе не дождаться подачки...
"Так о каком же горе вы толкуете? Зачем тут больной зуб в челюсти лорда-мэра, и терновая игла в сиденье издательского кресла? К игле-то мы и пришли. Пока я пишу эти строки, она меня колет. Она является ко мне с каждой утренней почтой и, просыпаясь по утру, я нахожу две, три терновых иглы в моей подушке... Каждый день приходит ко мне, как к издателю, рукописи негодные для журнала с письмами от писателей и более всего от писательниц... Теперь вы понимаете, что это за терновые иглы. Вот вам чисто-женская логика: "я бедна -- и добра -- я слаба здоровьем -- и поддерживаю трудами мое семейство. Вы можете помочь мне, -- если захотите". И вот я просматриваю присланный труд с одной тысячной частью слабой надежды на то, что он может быть принят, -- я усматриваю, что он принят быть не может. И я знал, что он не окажется годным к принятию. За что же осужден. Я слышал горький голос бедной женщины, голос о хлебе, которого я дать не в состоянии?.. И до моего издательства я не любил посещения почтальона, а теперь!..
"Из лиц, невинно огорченных мною чрез непринятие рукописей, храбро и кротко переносят огорчение. Другие ненавидят вас и считают вас врагом за то, что вы не были в силах оказаться им другом. Иные, полные бешенством, говорят: -- "Как смеет этот человек отвергать мои труды? как смеет этот наглый хлыщ не признавать моих дарований?" Есть еще терны для издателя, которые могут быть названы скорее дубинами из благородного ирландского дуба. Вот две из них, направленные на мой безгрешный и крепкий череп:
"Сэр, я только что кончил первую часть вашей повести "Вдовец Ловвелль", и весьма удивился непозволительным отзывами, которые вы себе позволили о нашем corps de bаllet. Более десяти лет я служу театральному искусству, и смею вас уверить, что большинство кордебалета состоит из добродетельных, прекрасного поведения девиц. Следовательно для них никто не занимает щегольских коттеджей в Риджентс-Парке. Еще извещаю вас, что содержатели театров имеют обыкновение говорить на чистом английском языке, более изящном чем язык литераторов. Или вы об этом ничего не знаете, или позволяете себе бесстыдную клевету. Считаю себя счастливым, что могу сказать: особы кордебалета и вообще актеры и актрисы стоят выше насмешек со стороны пасквилянтов или бешеных нападений со стороны ничтожных авторов.