Ваш покорный слуга".
А вот второе послание:
"Сэр, сейчас прочла я в "Корнгильском сборнике" первую часть повести, сочиненной вами, и названной " Вдовец Ловель". В означенном произведении вы употребили всю свою ядовитую злобу (а по этой части у вас большие способности) на то, чтоб представить в подлом виде особ из кордебалета. На замечание ваше о том, что большинство балетных девиц пользуется дачами, нанимаемыми для них в Риджентс-Парке, я объявляю, что вы написали преднамеренную ложь. С детства я воспитана для сцены, и хотя теперь я актриса, но, занимая более десяти лет должность первой танцовщицы, я имею возможность говорить о предмете этом с со знанием дела. Дивлюсь я только тому, каким образом такого мерзкого клеветника как вы, допустили председательствовать на обеде Драматического фонда. 22 числа этого месяца. Лучше бы вам было изменить свою собственную непотребную жизнь, а не нападать на особ, неизмеримо вас высших.
Остаюсь с величайшим презрением. А. Д."
Объем фельетона заставляет нас покончить эти любопытные выписки обратимся к более существенному.
Мы остановились на романах и на новом произведении, которого флаг красивее и свежее того флага, что когда-то развевался над палубой "Ярмарки Тщеславия". Издательская похвала конечно преувеличена, но однакоже "Пасторский Дом в Фремли" и нравится и должен нравиться публике. Со времени Коррер-Белля и Эллиота пасторы в большой моде по всей Англии: и в самом деле, жизнь английских клерджименов, жизнь трудовая, незамкнутая и ставящая их в частые соприкосновения со всеми сторонами современной трагикомедии -- всегда может служить темой для хорошего романа. Пасторский домик всегда предполагает, в близком от него расстоянии, аристократический замок с семейством лордов, коттеджи достаточных землевладельцев, жилища фермеров и небольшой, а иногда и большой город за несколько миль. Тут разыгрываются сцены всякого рода, печальные и смешные, розовые и мрачные, сообразно авторскому вкусу. В новом романе главное место занимает любовь молодого лорда Лефтона к сестре своего приходского пастора, гордой и умной девушке без всякого состояния и общественного значения. В романе действуют и министры и члены парламента известные журналисты -- по всему видно, что автор рассчитывает на эту галерею современных портретов, которая однако не совсем ясна и занимательна для иностранца-читателя. Но все-таки роман интересен и, что еще лучше, полон свежих, умных мыслей и оригинальных приемов, обличающих писателя еще начинающего, неутомившегося и неистасканного.
К обоим романам приложены весьма недурные картинки. Иллюстрации "Вдовца Ловелля", кажется, принадлежат карандашу самого Теккерея, - как известно, в молодости своей готовившегося быть живописцем и долго учившегося в Риме. Еще одна во ужас повергающая картина (вороной конь взвившийся на дыбы,-- убийца,-- любовник повергаемый в пропасть и девушка в отчаянной позе) приложена к небольшой повести "The Portent", явно припасенной для охотников на все страшное. Автор повести этой, Макдональд (это мы знаем из "Лондонской Иллюстрации", разоблачающей все журнальные тайны), весьма любим публикою; чувствительные девицы боятся читать его на ночь. Нам кажется, что он жестоко подражает покойному Эдгару По,-- англичане этого не находят. У него есть талант, его описания бурных ночей, покинутых замков, готических галерей при лунном свете были бы прекрасны, если б мисс Рэдклифф, гораздо ранее его, не занималась такими картинами, и еще с большим успехом. В русской литературе повесть "The Portent" возбудила бы полное посмеяние: ее героиня -- полуюродивая девушка и в дополнение к тому лунатик.
Стихотворения в журнале Теккерея подписаны знаменитыми именами: есть и Теннисон, и Елисавета Броунинг, и Томас Гуд, и Монктон Мильнс. Из чьего-то альбома взята небольшая пиеса Вашингтона Ирвинга, из другого альбома Теккерей перепечатал одно из своих старых стихотворений с небольшим добавлением. Все эти отдельные вещицы недурны, но очень замечательных между ними не имеется.
Переходя к статьям имеющим интерес современный, прежде всего мы укажем на три отдельных этюда по поводу волонтеров и вооружений в Англии. В первом, может быть удовлетвортельном для англичан, близко знакомых с своею историею за последние годы, но для нас отчасти не полном, перечислены периоды, в которые Англия особенно опасалась французских вторжений и принимала меры обороны. Тут есть эпизоды французских высадок в Ирландии, ясно показывающие, до какой степени справедливы опасения современных алармистов и как неосновательны доводы Брейга и его сторонников. Во времена полного владычества британского Флота, при общей галлофобии, готовности защищаться -- все распоряжения к встрече высадившегося неприятеля оказывались плохими, и весьма малые французские отряды производили много зла и панического ужаса, пробирались внутрь страны и клали оружие лишь потому, что подкрепления были разбросаны бурей или отогнаны британскими крейсерами. Конечно, что теперешняя Ирландия не есть мятежная Ирландия времен войска Питта, конечно, железные дороги во многом изменили условия передвижения войск, но английская армия по-прежнему не велика числом и англичане, как в бывалое время, тяжелы на подъем там, где требуется быстрота во что бы ни стало. Второй этюд "Наши Волонтеры" -- полнее и занимательнее. По словам газет он принадлежит генералу Боргойну, известному по крымской кампании. Явная цель этюда -- ослабить слишком оптимистическое воззрение на значение вольных стрелков и доказать восторженной публике, что одни партизаны, в особенности без достаточной подготовки военной, не в состоянии защищать отечества от правильной и компактной армии. На континентальной Европе нечего проповедывать такие истины,-- их хорошо знает всякий человек имеющий голову; но в Англии они необходимы и новы, потому что Англия, в военном отношении, представляет любопытную аномалию.
Великобританский солдат, в своей физической силе (условия приема на службу чрезвычайно строги), чрезвычайному спокойствию, прекрасному корму и стойкости -- может быть первый солдат на свете. Уступая французу в быстроте и военной горячности, он всегда превзойдет его там, где нужно упорство и перенесение долгих трудностей. Он груб, суров, жесток (наборов в Англии нет, и потому элемента чистого в войсках мало), но он доступен чувству долга в высокой степени и когда патриотизм его затронут -- делается врагом неодолимым. Судьба избаловала Англию в военном отношении. Ни в одном из блистательных походов Марльборо, Веллингтона, Гоу, Непира, Кембеля (лорда Клейда) Англия не выставила и ста тысяч собственного войска, а всегда почти число английских войск в поле было по тридцати, редко по сорока тысяч. С этими слабыми средствами результаты выходили изумительные, но результаты эти, не в меру питая национальную гордость, охладили общественное мнение к усовершенствованиям по военной части, и в теперешнюю пору, когда война совершенно невозможна без больших масс, вредят разумному развитию военных сил Англии. В некоторых случаях, первые люди современной Великобритании настоящие дети. Альдершотский лагерь с его пятнадцатью тысячами королевского войска кажется им чисто громадным. При начале восточной войны, тридцатитысячный отряд лорда Раглана во всех газетах был назван величайшею и великолепнейшею армиею, когда либо покидавшею британские берега, -- и это говорилось не для красоты слога, а с полною верою. Когда после двух сражений и утомительной осады, эта великая армия уменьшилась, понесла потери весьма обычные в подобных случаях, общественное мнение подняло бурю на главнокомандующего, на военное министерство, не давая себя труда вникнуть в корень всего зла, то есть в недостаточность резервов и слабое количество всей своей военной силы. Такого же рода вопль не раз поднимался против Веллингтона, понапрасну требовавшего в Испанию подкреплений и делавшего чудеса с горстью людей, измученных походом. В настоящее время, в прошлом июле месяце, двадцать тысяч стрелков-волонтеров, парадировавших перед королевой в Гайд-Парке, показались английскому народу легионом, чуть ли не способным отразить нападение всех чужеземных армий. Английский солдат равен пяти неприятелям, говорит народ, а за народом газеты, а за газетами памфлетисты, а за памфлетистами члены парламента. Это вредное убеждение поддерживается общим расположением английской публики по всему, что касается военного дела. В полной уверенности, что его войско и числом и качеством выше всех европейских войск, англичанин думает о нем весьма мало. Путешествуя на материке, он даже не хочет взглянуть на иностранные войска в больших сборах; при встрече с ними, он обратит внимание лишь на их слабые стороны, во Франции подсмеиваясь над малым ростом солдат, в Пруссии охуждая их принужденный вид, в Австрии издеваясь над гимназическою наружностью безбородых офицеров. Панический страх французского вторжения, разрешившись сформированием вольных стрелковых баталионов, положил предел этому состоянию дел; но и в английском воззрении на значение волонтеров было много ошибочного, -- и против этого-то ошибочного воззрения вооружился опытный генерал, про статью которого мы рассказываем.