(Посвящается доброму другу и товарищу Дмитрію Васильевичу Григоровичу.)
I.
Много лѣтъ тому назадъ, когда еще живописныя окрестности кавказскихъ минеральныхъ источниковъ считались краемъ безпокойнымъ и опаснымъ для путешественниковъ, въ казачью станицу Есентуки, извѣстную своими щелочными ключами, въѣхалъ весьма красивый молодой человѣкъ лѣтъ двадцати-трехъ, по одеждѣ, посадкѣ и вооруженію совершенно похожій на кабардинца. Бѣлая черкеска всадника казалась сѣрою отъ покрывавшей ее пыли, отъ пыли же загорѣлое лицо юноши имѣло видъ необыкновенно суровый, а небольшіе усы его, формою и цвѣтомъ напоминавшіе классическую moustache blonde древнихъ рыцарей, казались густыми и щетинистыми. На серединѣ дороги, около почтоваго домика, утомленная горская лошадь закачалась, понурила голову и остановилась, а самъ ѣздокъ воспользовался минутой отдыха, чтобъ перевести духъ, снять мѣховую шапку съ разгорѣвшейся головы и любопытнымъ взглядомъ окинуть унылую степную станицу, въ этотъ часъ, отъ близости горъ и мягкаго вечерняго освѣщенія, казавшуюся мѣстомъ особенно милымъ и какъ будто похожимъ на пейзажи Швейцаріи. Солнце давно уже закатилось, но до красна разгорѣвшееся небо еще не меркло, а узорчатые скаты трехъ-главой горы Бештау кое-гдѣ еще были изукрашены яркими пурпуровыми отблесками.
Въ воздухѣ было такъ тихо, что пыль, поднятая всадникомъ, не ложась на дорогу, длинною лентою стояла надъ частью ея поверхности, даже за тыномъ и воротами, даже еще далеко по пути къ Горячеводской станицѣ и Пятигорску. Завалинки около казачьихъ домовъ были заняты воинами и казачками, спѣшившими отдохнуть отъ зноя, между тѣмъ какъ зеленое или скорѣе бурое, сожженное солнцемъ пространство въ видѣ лужка, близъ дороги, на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ теперь разведенъ красивый садъ и поставлена каменная галлерея, занималось нѣсколькими десятками временныхъ посѣтителей, которымъ злая судьба судила скучать и пить щелочную воду на половинѣ дороги между шумнымъ собраніемъ пятигорскихъ гостей и романической долиною Кисловодскою. Къ кучкѣ этихъ послѣднихъ съ усиліемъ подъѣхалъ поближе нашъ молодой всадникъ и, пристально въ нее всматриваясь, началъ въ ней искать кого-то, между тѣмъ какъ остальныя партіи больныхъ и здоровыхъ гостей есентуцкихъ поспѣшили подойти поближе, будто желая поскорѣй посмотрѣть на новое лицо и скорѣе дать ему на себя насмотрѣться.
Въ одно съ нимъ время изъ ближайшей мазанки вышелъ довольно угрюмаго вида человѣчекъ съ преогромною головою, въ сѣромъ сюртукѣ, офицерской фуражкѣ и широкихъ шараварахъ съ кистями.
-- Барсуковъ, сказалъ, подавая ему руку, пріѣзжій всадникъ въ кабардинской одеждѣ:-- нельзя ли, Бога ради, телѣгу? нѣтъ телѣги -- хоть какую нибудь чертопхайку? Я вторыя сутки не схожу съ лошади. Нѣтъ чертопхайки -- дай другую лошадь!
-- На кислыя? лѣниво спросилъ Барсуковъ, играя поданною ему рукой и въ тоже время поднимая свои маленькіе, но крайне насмѣшливые глаза на запыленное лицо своего пріятеля.
-- Вѣдь я же писалъ тебѣ изъ отряда! вскричалъ пріѣзжій съ нетерпѣніемъ, которое человѣкъ можетъ испытывать только въ самыя порывистыя времена первой молодости.
-- Нельзя, улыбаясь сказалъ человѣчекъ, поддѣлываясь, вѣроятно, подъ голосъ кого нибудь изъ знакомыхъ товарищей, болѣе извѣстныхъ своей осторожностью, чѣмъ смѣлостью: -- нельзя и никакъ нельзя. Приказомъ отъ тринадцатаго мая подтверждено, чтобъ не ѣздить ночью между окрестностями минеральныхъ водъ. Завтра утромъ больные имѣютъ отправиться къ Кисловодску караваномъ, подъ прикрытіемъ изъ законнаго числа линейныхъ казаковъ. Ночуй у меня, прибавилъ онъ уже своимъ голосомъ: -- оставайся въ Есентукахъ: развѣ здѣсь нѣтъ дамъ и игроковъ? Наша родина, другъ мой Саша, вездѣ, гдѣ есть хоть капля минеральной воды!
-- Я сегодня буду на кислыхъ, сказалъ молодой человѣкъ съ тѣмъ тихимъ упрямствомъ, противъ котораго безсильны всѣ убѣжденія.