Солнце сѣло и заря начала померкать съ обычною быстротою; въ этотъ плѣнительный часъ посреди расплясавшейся публики появилась Лидія Антоновна, въ лѣтнемъ нѣжно-палевомъ платьѣ и соломенной шляпкѣ. Тихій, лестный ропотъ привѣтствовалъ ея прибытіе, за новой гостьсю двигался князь Давидъ, въ щегольскомъ сюртучкѣ и съ бадинкой въ рукахъ, галстухъ его былъ такъ туго повязанъ, что, по выраженію Барсукова, наводилъ зрителя на мысль о самоубійцахъ. Злоязычная Анна Крутильникова тутъ же замѣтила что рукамъ Торхановскаго хорошая дубина приличнѣе всякой тросточки,-- но ея замѣчаніе пропало напрасно. Оленинскій, покинувъ усладительную бесѣду московской дамы направился къ супругамъ. Князь Давидъ весь сіялъ добродушіемъ, веселостью и любезностью. Онъ будто зналъ, что всѣ посѣтители Кисловодска въ эту минуту глядятъ на него, Лиди и Оленинскаго съ напряженнымъ вниманіемъ. Помѣстившись между женою и другомъ ея дѣтства, восточный человѣкъ взялъ ихъ руки, соединилъ ихъ руки такъ, какъ это дѣлается при заключеніи водевилей, передѣланныхъ съ французскаго, поставилъ красивую парочку на коверъ посреди танцующихъ, и сказавши нѣсколько любезныхъ словъ, отошелъ къ сторонѣ грота, будто говоря публикѣ: "злитесь, завидуйте, сплетничайте, а я все таки буду сидѣть спокойно и курить трубку". Трубку дѣйствительно подали и князь Давидъ, подобно Зевесу, поспѣшилъ скрыться въ двойномъ облакѣ.
И Оленинскій и Лидія Антоновна явились на балъ, имѣя въ своихъ головахъ нѣчто въ родѣ опредѣленнаго плана. Княгиня хотѣла откровенно передать Александру Алексѣичу свое положеніе, ознакомить его съ характеромъ князя, развить передъ нимъ исторію долгой своей борьбы за себя и мужа, а наконецъ просить молодого человѣка быть съ нею какъ можно холоднѣе и осторожнѣе. Въ свою очередь Оленинскій собирался не только допросить Лиди о причинѣ слуховъ такъ невыгодныхъ для ея сожителя, но даже требовать отъ нея, во имя старой семейной пріязни, подробныхъ свѣдѣній о томъ, счастлива ли она въ супружествѣ. Онъ приготовлялся, пересказавши всю тревогу ея родителей въ Петербургѣ, умолять ее о прекращеніи тягостной неизвѣстности изустной или письменной исповѣдью. Въ танцахъ обо всемъ этомъ говорить было неудобно, тѣмъ болѣе что Лидія Антоновна танцевала съ величайшимъ удовольствіемъ, кружилась и вертѣлась какъ уѣздная барышня, отпущенная на балъ послѣ долгаго заточенія. Въ счастливыя минуты, проведенныя на коврѣ стараго Эльбруса, молодая женщина не могла скучать, не тогда говорить о дѣлѣ. Она была первою, и знала объ этомъ, и невинно наслаждалась своимъ успѣхомъ. Все тѣшило ея отъ природы живую натуру -- и взгляды поклонниковъ, и любопытство старыхъ дамъ и подражанія ея наряду, ея манерѣ, ея прическѣ, весьма замѣтны въ кругу молодыхъ женщинъ. Большая часть дѣвицъ при танцахъ слегка выгибались тѣломъ назадъ, какъ это дѣлала Лиди, молодыя дамы, свѣжія и краснощокія, пытались перенять ея неровную походку, причина которой заключалась въ слабости сложенія,-- одна щеголиха сама испортила себѣ шляпку, стараясь придать ей фасонъ, которымъ щеголяла ея счастливая соперница. Все это были торжества завидныя и понятныя; торжества, отъ которыхъ очень сильно бьется женское сердце.
Между тѣмъ стемнѣло такъ, что два кавалера посреди сумрака крѣпко стукнулись лбами, и даже поссорились. Продолжать танцы на воздухѣ было невозможно, а потому Оленинскій, сдавши Лиди князю на руки, побѣжалъ, съ компаніей молодежи, вверхъ по горѣ, для очищенія залы собранія и размѣщенія музыкантовъ на хорахъ. За счастливымъ юношей, съ тою же цѣлью побѣжала ватага услужливыхъ гостей, изъ того разряда услужливыхъ лицъ, которые радостно хлопочутъ для общей пользы, облегчая трудъ лакеевъ и буфетчиковъ. Пробравшись въ одну изъ боковыхъ комнатъ, нашъ пріятель наткнулся на рядъ сценъ, часто повторявшихся на водахъ въ то время, когда азартныя игры не были еще запрещены предусмотрительнымъ правительствомъ. За однимъ столомъ отставной прапорщикъ Щелкуновъ, проигравши нѣсколько сотъ рублей, вмѣсто уплаты, лѣзъ на ссору съ каждымъ изъ выигравшихъ,-- за другимъ Барсуковъ въ какіе нибудь пять минутъ выигралъ сто червонцевъ, тарантасъ, пару пистолетовъ и пѣнковую трубку.
Около третьяго собралось множество зрителей, съ которымъ, кончивши свое дѣло, примкнули Барсуковъ съ Шелкуновымъ: тутъ сидѣли только двѣ особы петербургскій игрокъ и новая его жертва, въ видѣ армянина, какъ кажется богатаго, но крайне глупаго и какъ будто соннаго. На армянинѣ, въ тотъ день явившемся въ Кисловодскъ Богъ знаетъ откуда, надѣтъ былъ щегольской верхній кафтанъ, золотая цѣпь и множество перстней; деньги, по большей части золото, онъ носилъ просто въ карманѣ, а играть не умѣлъ вовсе. Онъ ставилъ но десяти картъ разомъ, гнулся некстати или вовсе не гнулся. Семенъ Игнатьевичъ,-- такъ звали его блѣднаго и маленькаго противника -- не позволяя никому принимать участія въ игрѣ, обходился съ простодушнымъ армяниномъ какъ съ своимъ достояніемъ. Всѣ зрители, увлеченные состраданіемъ къ новоприбывшему и ненавистью къ жадному гостю, такъ и рвались учить армянина, но Семенъ Игнатьевичъ, искрививъ свое ледяное лицо ядовитою улыбкою, останавливалъ ихъ вопросомъ:
-- Господа, потрудитесь обязать меня, сообщивши мнѣ; кто здѣсь играетъ -- вы или мы двое?
Обыкновенно всѣ лица, исправляющія должность зрителей во время сильной игры, сами того не зная, поддаются вліянію двухъ чувствъ; ненависти и состраданія. Всегда въ этихъ случаяхъ зрителемъ избирается одно лицо, которому онъ желаетъ удачи и другое, возбуждающее въ немъ несовсѣмъ ласковыя побужденія. Оленинскій вмѣстѣ съ господами, ставшими около стола, почувствовалъ влеченіе къ неопытному армянину,-- придвинувшись къ нему онъ попросилъ позволенія поставить карту,-- и къ удивленію всѣхъ, Семенъ Игнатьевичъ, оглядѣвъ юношу, отвѣтилъ почти вѣжливымъ поклономъ. Александръ Алексѣичъ взялъ нѣсколько картъ и потѣшивъ себя, думалъ уйти прочь, но банкометъ вцѣпился въ него, и его глаза разгорѣлись при видѣ своей крови. Въ эту минуту Барсуковъ сдѣлалъ видъ, что тоже хочетъ поставить карту, но Семенъ Игнатьевичъ отвѣтилъ рѣзкимъ отказомъ. Къ изумленію Оленинскаго, Антонъ Ильичь, человѣкъ нрава весьма не тихаго, даже не обидѣлся, а только сказалъ, пожавши плечами, "у всякаго барона своя фантазія".
-- Что сдѣлалось съ Барсуковымъ?-- хриплымъ басомъ сказалъ Щелкуновъ;-- откуда ему далась такая кротость! Да я бы оторвалъ уши этому...
-- Поди прогуляйся, Щелкуновъ! рѣзко отвѣтилъ Антонъ Ильичъ: -- и къ новому изумленію публики, отставной прапорщикъ оставилъ комнату, что-то бормоча себѣ подъ носъ.
Между тѣмъ Оленинскій все выигрывалъ, а полусонный армянинъ, даже при самыхъ счастливыхъ таліяхъ, портилъ все дѣло своей нерасчетливостью. Да не ставьте по десяти картъ сряду! наконецъ сказалъ ему Барсуковъ,-- побойтесь Бога, кто же играетъ такимъ образомъ?..
Банкометъ со злобой уставилъ свои маленькіе глаза, сходные съ глазами ужа, на непрошеннаго совѣтника.