-- Что за исторія! что за исторія! что за великолѣпный курсъ нынѣшняго года! повторилъ Антонъ Ильичъ, погоняя лошадь и уже различая впереди себя, на краю степи, заселенный склонъ Машука и красивыя галлереи города Пятигорска.
X.
Мы уже знаемъ съ помощью горничной Наташи, о томъ, какая странная перемѣна произошла въ поведеніи князя Давида Торхановскаго вслѣдствіе записки, полученной имъ поутру отъ своего старшаго брата. Только что собравшись заморить Лиди голодомъ и давъ себѣ торжественное слово при первой удобной минутѣ атаковать проголодавшагося непріятеля въ его ретраншементахъ, на зло и скандалъ всему городу Кисловодску, князь Давидъ неожиданно измѣнилъ свои суровые планы. Обсерваціонный отрядъ изъ двухъ надежныхъ служителей, отряженный было для занятія пути отступленія между окнами спальни и домикомъ сосѣдей, получилъ приказаніе вернуться назадъ; повару дали разрѣшеніе готовить обѣдъ для княгини. Самъ Давидъ просіялъ и рѣшился оставить дѣла въ ихъ непривлекательномъ состояніи еще на одни сутки; онъ былъ увѣренъ, что съ пріѣздомъ такъ давно жданнаго Койхосро всѣ препятствія рушатся, всѣ хлопоты устранятся, и гарнизонъ цитадели, объятый страхомъ, поспѣшитъ сдаться на капитуляцію.
Въ отношеніяхъ братьевъ Торхановскихъ, старшаго съ меньшимъ, Койхосро съ Давидомъ, имѣлось много дикаго и не европейскаго, но въ нихъ была своя сторона патріархальная, истинно трогательная и прекрасная. Койхосро, глаза всей фамиліи, оставшись сиротой въ первой юности, взлелѣялъ и выростилъ одинадцать меньшихъ братьевъ, отдалъ ихъ на службу, переженилъ всѣхъ по своему усмотрѣнію и указанію (кромѣ Давида влюбившагося въ русскую), и хотя, въ продолженіе домашняго воспитанія бивалъ ихъ крѣпко, по причинѣ своей неслыханной вспыльчивости, но съумѣлъ для каждаго изъ нихъ остаться вѣрнымъ братомъ и милостивымъ повелителемъ. Онъ обыкновенно проживалъ въ своемъ имѣніи, передъ самымъ носомъ непокорныхъ горскихъ племенъ, раза по два въ годъ, отражая шайки разныхъ воровъ; но когда хозяйство шло исправно, и безпорядковъ въ горахъ трудно было ожидать, позволялъ себѣ объѣзжать своихъ многочисленныхъ родныхъ, встрѣчавшихъ его, какъ древніе мусульмане встрѣчали Гаруна Альрашида, великаго восточнаго странника. Койхосро во всѣхъ отношеніяхъ былъ смѣлымъ, отличнымъ человѣкомъ, по идеямъ людей того края и того времени; но для горскихъ жителей и заѣзжихъ русскихъ онъ казался бѣшенымъ волкомъ. Онъ не любилъ просвѣщенія, чужеземной вѣжливости и завозныхъ обычаевъ, но поставлялъ себѣ за славу жить такъ, какъ жили его дѣды и прадѣды, не отклоняясь ни на волосъ отъ ихъ повѣрій и предразсудковъ Онъ былъ хорошъ и живописенъ даже въ своихъ заблужденіяхъ, хотя мы откровенно сознаемся, что не желали бы вести дѣлъ и дружбы съ людьми ему подобными. Онъ былъ гостепріименъ какъ арабъ, но жестокъ и высокомѣренъ въ своихъ рѣчахъ, ревнивъ до изступленія, храбръ выше всякаго описанія, суевѣренъ какъ ребенокъ. Разъ двадцать въ свою жизнь онъ видѣлъ мертвецовъ, и надо было слышать хотя бы разсказы князя о томъ, какъ однажды ночью, въ дремучемъ лѣсу, на пепелищѣ деревни, жители которой задолго назадъ были всѣ до единаго зарѣзаны татарами, эти самые жители, кто съ перерѣзаннымъ горломъ, кто съ разможенной головою, встрѣтили и угостили его ужиномъ изъ шашлыка и кахетинскаго. Койхосро не любилъ лгать, особенно лгать по европейски, изъ простой любви къ лганью, безъ выгодной цѣли; оттого исторію страннаго видѣнія приходилось объяснять или сномъ, или послѣдствіемъ сильной попойки. На Давида онъ долго злился за его бракъ. "Ты не нашъ!" Такими словами встрѣтилъ онъ его послѣ женитьбы; на Лидію Антоновну Койхосро не пожелалъ и взглянуть даже. Эти слова "ты не нашъ!" цѣлый годъ мучили князя Давида. Только по истеченіи года, послѣ тяжкихъ трудовъ, ему удалось смягчить брата; достоинства молодой жены сдѣлали остальное и подвинули дѣло такъ, что, незадолго до своего отъѣзда въ Кисловодскъ, супругъ Лиди получилъ отъ Койхосро маленькіе чевяки, въ подарокъ невѣсткѣ. Только при видѣ восторга, съ которымъ Давидъ принялъ посылку, можно было вполнѣ оцѣнить святость узъ, связывавшихъ эти двѣ восточныя, необузданныя натуры. Кому изъ насъ въ Петербургѣ не случалось видѣть братьевъ, лѣнящихся пожертвовать однимъ вечеромъ другъ для друга, встрѣчающихся послѣ разлуки и разстающихся на долго будто два незнакомые между собой чиновника постороннихъ вѣдомствъ? Когда Койхосро, поживъ нѣсколько дней въ собраніи родныхъ, уѣзжалъ въ свое орлиное гнѣздо, гдѣ ждали его опасности, у братьевъ его желтые глаза бѣлѣли отъ унынія, а самъ онъ садился въ повозку, храня напряженное молчаніе, говорившее громче всѣхъ объятій и прощальныхъ спичей. Еще разъ повторяемъ: князь Койхосро стоилъ всякаго уваженія, и если ему пришлось играть въ нашей исторіи роль несовсѣмъ завидную, въ томъ надобно винить уже не человѣка, а контрастъ его съ тѣмъ кругомъ, посреди котораго пришлось ему дѣйствовать.
Второе утро уже князь Давидъ не видѣлъ жены, но, какъ читатель догадывается, нашъ потомокъ мусульманскихъ вождей не принадлежалъ къ числу лицъ, для которыхъ женское общество необходимо. Торхановскій любилъ свою Лиду очень неровно, отъ времени до времени предаваясь самымъ неукротимымъ порывамъ нѣжности, а потомъ зѣвая и выкуривая двойное число трубокъ въ ея присутствіи. Въ день, посвященный ожиданію дорогого гостя, Давидъ чувствовалъ себя спокойнымъ и вольнымъ какъ птица небесная; но къ полдню, послѣ второй ванны, часа въ два по полудни, дѣла приняли оборотъ совершенно неожиданный. Всѣмъ извѣстно, до какой степени кисловодскій климатъ и кисловодская вода располагаетъ родъ человѣческій къ нѣжности и влюбчивости; это почти волшебное вліяніе благодатнаго источника и температуры, въ одно время оживляющей и разнѣживающей, внезапно произвело переворотъ во всей натурѣ нашего восточнаго человѣка. Только что покинувъ источникъ и укрывшись отъ зноя подъ горой, въ двухъ шагахъ отъ крутизны съ цвѣтами, Торхановскій почувствовалъ приближеніе одного изъ тѣхъ порывовъ страсти, о которыхъ мы говорили выше. Но разъ уже въ своей жизни, какъ мы тоже сказали, ему приходило желаніе по что бы то ни стало видѣть Лидію Антоновну, сидѣть возлѣ Лидіи Антоновны и курить трубку при Лидіѣ Антоновнѣ; не разъ, для удовлетворенія этой потребности, онъ бросалъ предпринятыя поѣздки и скакалъ домой по мѣстамъ самымъ опаснымъ, лишь бы дорога была короче; но слѣдуетъ прибавить, что послѣдній порывъ нѣжности своей силой превосходилъ всѣ предъидущіе. Въ настоящую минуту даже думать о Лидѣ показалось князю неслыханнымъ, одуряющимъ наслажденіемъ. Образъ молодой и принадлежащей ему жены будто живой красовался передъ очами Давида, кокетничалъ съ нимъ, дразнилъ его, разыгрывалъ съ нимъ извѣстную всѣмъ любителямъ романовъ сцену Сесили передъ Жакомъ Ферраномъ. Тутъ только могъ бы понять Торхановскій, до какой степени важна обстановка въ дѣлахъ сердца, и на сколько поэзія европейской жизни очищаетъ и усиливаетъ всякую привязанность. Лиди въ его степной берлогѣ, между полудикими вассалами князя, и Лиди въ изящномъ городкѣ водъ, наполненномъ просвѣщенною публикою, казались двумя разными женщинами. Тамъ можно было любить жену какъ красивую невольницу, прогоняя ее отъ себя, чуть ея болтовня надоѣдала; здѣсь, посреди розъ, музыки и щегольскихъ домиковъ, не обидно было бы постоять передъ ней на колѣняхъ, не сводить съ нея глазъ по цѣлымъ суткамъ. Нѣжная тревога потрясала все сердце князя Давида, налетала на него лихорадочнымъ трепетомъ, туманила его очи; изъ сотни лидинькиныхъ поклонниковъ, наполнявшихъ собой Кисловодскъ, Торхановскій оказался самымъ пламеннымъ, за исключеніемъ быть-можетъ Барсукова. Раза два онъ вскакивалъ съ мѣста и кидался бродить но горамъ, чтобъ развлечь себя, замучить себя физически; но такія отчаянныя средства вели только къ тому, что гуляющіе гости, примѣтивъ такого сановитаго господина, карабкающагося на гладкую гору (на вершинѣ которой теперь поставленъ крестъ), приняли его за помѣшаннаго. Во время своихъ неистовыхъ прогулокъ, князю Давиду нѣсколько разъ хотѣлось идти домой, упасть къ ногамъ жены, вымолить себѣ прощеніе или по крайней мѣрѣ наглядѣться на нее досыта; но такія недостойныя мысли пропали, чуть порывъ страсти сталъ еще сильнѣе. Съ европейскимъ человѣкомъ дѣла пошли бы совсѣмъ иначе: у насъ чѣмъ сильнѣе нѣжность, тѣмъ слезливѣй и раболѣпнѣе является юноша передъ лицомъ обворожившей его красавицы, между тѣмъ какъ избытокъ привязанности къ женщинѣ возбуждаетъ въ восточномъ любовникѣ дикіе и воинственные инстинкты. Ему не хочется слезъ и вздоховъ, ему надо увезти красавицу, силой одолѣть ея сопротивленіе, силой завоевать ея ласки, подраться за нее хорошенько. Такъ и князь Давидъ собирался уступить своей Лидѣ только при началѣ своей душевной тревоги; взобравшись второй разъ на гору и отирая потъ, градомъ катившійся съ его смуглаго лица, онъ опустилъ глаза на зеленую кровлю своего дома, видную какъ на блюдечкѣ, и произнесъ съ какимъ-то заглушеннымъ рычаніемъ:
-- Сегодня вечеромъ держись, Лида!
Но какъ было дождаться вечера? солнце стояло такъ высоко и проклятый день не хотѣлъ кончиться! Цѣлая вѣчность таилась въ этомъ днѣ; его можно было дѣлить на періоды, такіе же длинные и скучные, какъ періоды сокращенной всеобщей исторіи. Сперва обѣдъ, тамъ отдыхъ (хорошъ отдыхъ для Давида!), потомъ ванна, потомъ гулянье, потомъ танцы, потомъ ужинъ между холостыми... когда кончится эта проклятая исторія? Когда Койхоеро пріѣдетъ? когда завеселившійся городокъ успокоится? когда можно будетъ начать штурмъ затворенной цитадели? Къ счастью судьба сжалилась надъ страдальцемъ, избавивъ его отъ части адскихъ мукъ и, можетъ быть, отъ нервнаго удара; какіе-то пріятели встрѣтили Давида въ рестораціи и, дождавшись, когда онъ отобѣдалъ, заставили его обѣдать второй разъ, ухитрившись дотянуть обѣдъ до заката солнца. Князь Давидъ въ разсѣянности ѣлъ за троихъ (счастливы желудки, допускающіе такую разсѣянность!). При этомъ выпито было хорошее количество всякаго вина иностраннаго, то есть подмѣшаннаго; но это адское снадобье, способное свалить съ ногъ самого Бахуса, причинило Торхановскому только небольшую неповоротливость. Голова осталась свѣжа; этотъ феноменъ понятенъ всѣмъ, кто когда-либо пилъ вино во время сильнаго нервнаго раздраженія.
Начало темнѣть, а Койхосро все еще не являлся; предпринять же что нибудь важное Давидъ не рѣшался безъ брата. Потерявъ терпѣніе, нашъ мученикъ двинулся къ гауптвахтѣ, и отъ нея по аллеѣ, ведущей къ станицѣ, за самые послѣдніе дома Кисловодска. Поворотясь задомъ къ строеніямъ, чтобъ не видать своего собственнаго дома, князь Давидъ прислонился къ самой крайней и самой огромной раинѣ; съ этого мѣста могъ онъ видѣть, какъ пустынная дорога вилась передъ нимъ и наконецъ терялась между возвышенностями. Прошелъ почти часъ тоскливаго ожиданія, стемнѣло совсѣмъ; но наконецъ ястребиный глазъ Торхановскаго примѣтилъ пыль вправо отъ кремнистой стѣны, рисовавшейся за станицею. Скоро могъ онъ различить легкую бричку, распознать винтовки за плечами у кучера и человѣка на козлахъ. На служителяхъ и на баринѣ, возсѣдавшемъ въ дорожномъ экипажѣ, надвинуты были бѣлые папахи, что дѣлало этихъ тонкихъ людей похожими на стебли одуванчиковъ.
-- Сюда! сюда! кричалъ Давидъ, зная очень хорошо, что дорога одна и сбиться съ ней нѣтъ возможности.
Бричка, подъѣхавши къ краю аллеи, остановилась. Изъ нея вышелъ человѣкъ среднихъ лѣтъ, худой и маленькій, стройный какъ мальчикъ, съ смѣлой физіономіей, которой не портили ни горбатый носъ, ни брови, совершенно сросшіяся въ одну прямую линію. Голову свою это новое лицо несло гордо, и по временамъ дѣлало ею быстрыя, порывистыя движенія снизу вверхъ, въ родѣ обычныхъ движеній молодой и кровной лошади. Снявши папаху, Койхосро обнаружилъ надъ своимъ низенькимъ лбомъ щетинистый и густой чубъ, отчасти сходный съ хохолкомъ какаду, только черный какъ смоль за эту особенность Наташа и прозвала его хохлатымъ. Одинъ видъ этого человѣка говорилъ о его неукротимой храбрости и о томъ, что для него жизнь дешевле копѣйки. Еще одна характерная черта: талія князя Койхосро была тоньше, чѣмъ талія шестнадцатилѣтней англичанки; ее перехватывалъ кожаный поясъ, на которомъ болтался кривой кинжалъ въ простой оправѣ. Братья поцаловались важно, но съ чувствомъ. Сперва пріѣзжій гость какъ-то насмѣшливо оглядѣлъ клѣтчатые панталоны и сюртукъ Давида, но взглянувши ему въ лицо попристальнѣе, будто смягчился.