Отрядъ былъ готовъ, и хотя Оленинскій могъ бы отпустить его безъ себя, но какъ для всѣхъ людей съ нѣжнымъ сердцемъ, ему казались выше мѣры томительными всѣ замедленія передъ разлукой; онъ любилъ кончать всѣ дѣла скоро. Въ послѣдній разъ прижавъ жену къ сердцу и перецаловавъ дѣтей, онъ запретилъ имъ отходить отъ балкона и самъ уѣхалъ, ни разу не оглянувшись въ ихъ сторону. Барсуковъ сѣлъ на другую генеральскую лошадь и подскакалъ къ отряду, въ ту самую минуту, когда отдѣленія стали заходить направо и двигаться передъ начальникомъ. Музыка и пѣсни, короткія командныя слова, храпъ лошадей, мѣрное ступанье пѣхоты и звонъ штыковъ, изрѣдка сталкивающихся, опьянили Антона Ильича, наполняли его душу восторгомъ самымъ порывистымъ. Онъ тихо приподнялся на стременахъ, жаднымъ глазомъ всмотрѣлся въ толпы воиновъ, мѣрно двигавшихся мимо, со вздохомъ оборотилъ голову къ генеральскому дому, снова принялся смотрѣть на войско, и произнесъ твердымъ голосомъ:

-- Вотъ, что мнѣ осталось!

ЭПИЛОГЪ.

Прошло еще около десяти лѣтъ; въ одномъ изъ маленькихъ, но самыхъ богатыхъ городовъ Кавказскаго и Закавказскаго края, начальникъ линіи, генералъ-лейтенантъ Александръ Алексѣичъ Оленинскій давалъ пиръ по случаю прибытія на Кавказъ дорогого и давно имъ невиданнаго петербургскаго гостя, своего меньшого брата, знаменитаго русскаго художника. Желая показать молодому человѣку и край и восточную жизнь во всемъ ихъ блескѣ, старшій братъ не жалѣлъ ни хлопотъ, ни денегъ, а праздникъ, вслѣдствіе этого, точно вышелъ очаровательный. Съ наступленіемъ ночи, по скаламъ загорѣлись смоляныя бочки; маленькое каменное укрѣпленіе, свѣсившееся надъ городомъ, все освѣтилось огнями, изящно прорѣзываясь на темномъ небѣ и на темныхъ склонахъ возвышенностей. Вх домѣ Оленинскаго танцовали офицеры, горожане, военныя дамы и городскія жительницы; на бульварѣ происходило гулянье при двухъ хорахъ духовой музыки; съ одной стороны пировали егеря и артиллеристы, съ другой -- казаки, донскіе и линѣйные. Мило было смотрѣть на обоихъ братьевъ, изъ которыхъ старшій могъ бы быть отцомъ своему гостю: они не разставались ни на минуту, вмѣстѣ бродили между гостями и гуляющимъ народомъ, и пока зоркій взглядъ моднаго живописца останавливался на какомъ нибудь предметѣ, затрогивавшемъ его фантазію, генералъ терпѣливо сносилъ разсѣянность брата, или спѣшилъ дать ему нѣсколько свѣдѣній о предметѣ, его занимавшемъ. Михаилъ Алексѣичъ Оленинскій, съ которымъ читателю будетъ случай познакомиться въ свое время, производилъ эффектъ въ городѣ и откровенно имъ утѣшался; ему было только двадцать-шесть лѣтъ, и славу онъ себѣ недавно добылъ; высокій, худенькій и хорошенькій еще болѣе, нежели Александръ Алексѣичъ былъ въ его лѣта, съ живымъ и веселымъ лицомъ, постоянно носившемъ на себѣ слѣды самаго поэтическаго утомленія, молодой человѣкъ не нравился только однимъ казакамъ, никакъ не умѣвшимъ понять, какъ можетъ ихъ храбрый генералъ такъ чествовать мальчишку въ коротенькомъ "поддергаѣ" и со стеклышкомъ на шеѣ. Прогулкѣ братьевъ положили предѣлъ Лидія Антоновна, Миша и Лидинька, или, скорѣе, Лидія Александровна, глядѣвшая совершенной невѣстой, несмотря на свои тринадцать лѣтъ. Хозяйка была все еще хороша, хотя одѣвалась старушкой и кокетничала только своей дочерью. Самые ближайшіе изъ гостей слѣдовали за хозяйкой и дѣтьми Александра Алексѣича; Лидія Антоновна подозвала къ себѣ обоихъ братьевъ и попросила ихъ устроить танцы на открытомъ воздухѣ, ибо въ залѣ было невыносимо жарко. Скоро музыка и кадрили передвинулись въ садъ, гдѣ общее веселье окончилось достодолжнымъ фейерверкомъ.

Ночь была такъ тиха, что послѣ ужина и ухода гостей, и хозяева и лучшіе ихъ друзья рѣшились посидѣть на воздухѣ еще немного. Въ эти минуты самой задушевной и искренней бесѣды, около хозяевъ и ихъ петербургскаго гостя, сгруппировалась большая часть лицъ, упоминаемыхъ не разъ въ настоящей легендѣ. Полковникъ Барсуковъ, храбрый воинъ и патріархъ собранія, по причинѣ своей сѣдой головы и старой, старой физіономіи, одинъ изъ числа людей, которымъ будетъ вѣчно пятьдесятъ лѣтъ, даже когда они доберутся до сотни, игралъ съ дѣтьми Лидіи Антоновны, будто снисходительнѣйшій изъ гувернеровъ. Около него сидѣлъ князь Койхосро Торхановскій, предводитель --во дворянства, лишившійся руки въ ичкеринскомъ дѣлѣ, и обвѣшанный орденами; онъ курилъ гаванскую сигару и курилъ ее съ удовольствіемъ -- важный шагъ для суроваго Койхосро. Бывшая горничная Наташа, выданная замужъ за эсаула изъ своей родной хохландіи, чинно сидѣла поодаль, наблюдая, чтобъ Лидія Александровна не слишкомъ крѣпко щипала сѣдые усы Барсукова. Эфіопъ Голяковъ, поступившій въ гражданскую службу и служившій въ Тифлисѣ очень счастливо, привлекалъ взоры меньшого Оленинскаго своею характерною и нѣсколько нелѣпою физіономіею; ближе къ хозяйкѣ дома помѣщалась на складной скамѣечкѣ генеральша Наталья Николаевна Мальшевская, отпущенная мужемъ изъ Россіи, съ поклономъ его незабвенному Кавказу; около Натальи Николаевны бѣгали и играли два новые ея пріемыша, дочери черкешенки Джаннетъ, выданной замужъ изъ ея дома. Семейство Мальшевскихъ не могло существовать безъ пріемышей.

Наталья Николаевна только что пріѣхала съ кисловодскаго курса и сообщала обычныя чудеса о кислыхъ водахъ.

-- А разсказываютъ ли тамъ исторію брата и Лиди? спросилъ ее меньшой Оленинскій: -- представь себѣ, Александръ, что только у нардзана я узналъ въ подробности всѣ приключенія твоей юности.

-- Чортъ знаетъ, что такое, перебилъ генералъ: -- слышалъ я, что на водахъ какіе-то два старикашки разсказываютъ про насъ съ женой встрѣчному и поперечному. Какъ бы узнать, что это за трещотки?...

-- Одного зовутъ Филимонъ Петровичъ, отвѣчалъ художникъ:-- и онъ говоритъ съ особеннымъ краснорѣчіемъ. Впрочемъ, любезный братъ, готовься слышать нѣчто еще худшее; твою исторію хотятъ напечатать въ Петербургѣ.

-- Пусть печатаютъ, весело сказалъ старшій братъ: -- мы съ Лидіей старики, и намъ не повредятъ сплетни. Только чтобъ не зацѣпили кого изъ пріятелей; какъ ты думаешь, князь Койхосро?