Оставивъ критическія воззрѣнія нашего автора и передвинувшись къ біографической сторонѣ лекцій, мы найдемъ въ ней прежній произволъ въ приговорѣ и нѣчто еще худшее, то есть однообразіе выводовъ, порожденное поверхностнымъ изученіемъ источниковъ. У Теккерея и Фильдингъ весьма добръ, и Смоллетъ добръ, и Стиль добръ, и Гогартъ добръ, и Гольдсмитъ чрезвычайно добръ, и Эддисонъ добръ, и даже Поппъ добръ. Фильдингъ гуляка, Смоллетъ гуляка, Стиль гуляка; но всѣ они веселые, безшабашные, привлекательные гуляки. Всѣ юмористы, о которыхъ идетъ рѣчь въ лекціяхъ, истинные джентльмены по теплотѣ и мягкости сердца, но способности помогать несчастнымъ, по твердости и благородству духа. Фильдингъ джентльменъ, Прайоръ джентльменъ, Поппъ джентльменъ, Эддисонъ джентльменъ изъ джентльменовъ. Мы глубоко, всѣмъ сердцемъ убѣждены въ той истинѣ, что каждый человѣкъ высокаго дарованія (за весьма малымъ исключеніемъ) не можетъ быть дурнымъ человѣкомъ; но мы знаемъ и то, что и доброта и мягкость сердца имѣютъ тысячи своихъ отдѣльныхъ и очень рѣзкихъ оттѣнковъ, на которые Теккерей не обратилъ должнаго вниманія. Знаменитые его предшественники по части біографій и исторически-литературныхъ этюдовъ могли служить ему въ этомъ дѣлѣ указаніями и примѣромъ. Ихъ усиліями для насъ сохранены портреты истинно добрыхъ людей, истинныхъ джентльменовъ-писателей, ни мало не сходныхъ другъ съ другомъ. Джонсонъ, какъ его изобразили намъ Карлейль и Маколей, добръ неописанно; Вальтеръ-Скоттъ чрезвычайно добръ, въ чемъ увѣряютъ насъ біографія, писанная Локгартомъ, и голосъ современниковъ; Эддисонъ, въ этюдѣ Макколея, является намъ истинно добрымъ человѣкомъ, а между тѣмъ какъ несходны между собой личности этихъ добрыхъ людей, джентльменовъ по сердцу: Джонсона, Эддисона и Скотта! Вмѣсто того, чтобъ въ своихъ біографическихъ очеркахъ придерживаться той же системы, Теккерей, не смотря на все свое остроуміе, на всю свою артистическую догадливость, поминутно впадаетъ въ общія мѣста. Его Стиль совершенно похожъ на Фильдинга, а Прайоръ -- на Смоллета; яснѣе же обрисовываются передъ читателемъ личности тѣхъ юмористовъ, о которыхъ уже прежде было писано, и писано знатоками дѣла, давшими нашему профессору готовый матеріалъ для его чтеній. Такъ, унылая особа Свифта, выдвинутая изъ мрака поэтическимъ трудомъ лорда Джеффри, весьма жива и поэтична у Теккерея: такъ, фигуры Эддисона и Конгрева, изображенныя безсмертнымъ перомъ на страницахъ "Эдинбургскаго Обозрѣнія", достаточно хороши и у нашего автора; такъ, наконецъ, милый Оливеръ Гольдсмитъ, "воспѣтый въ прозѣ" Ирвингомъ и Форстеромъ, доставилъ нашему профессору возможность блеснуть отличными страницами.
Стараніями современныхъ блистательныхъ историковъ словесности, наука писать біографіи сдѣлала огромные шаги впередъ, какъ въ Англіи, такъ и въ остальной Европѣ. Занятія біографа, историка старыхъ литературныхъ нравовъ, цѣнителя старыхъ литературныхъ произведеній,-- занятія, еще недавно скромныя и худо вознаграждаемыя, нынѣ сдѣлались плодотворными, искусительными занятіями. Передъ вами лежитъ груда матеріаловъ, собраніе твореній того или другого писателя, давно умершаго, записки современниковъ о немъ же; передъ вами находится его портреты и бюсты, его факсимиле, его письма, карикатуры, на него дѣланныя, поздравленія, ему присылаемыя. Требуется изо всей этой нестройной и разнохарактерной массы грубаго матеріала извлечъ одно стройное и всѣмъ знакомое цѣлое, вырубить статую изъ кусковъ мрамора, поставить ее на пьедесталъ и показать просвѣщенной публикѣ памятникъ, воздвигнутый надъ прахомъ существа ей дорогого, услаждавшаго ея грусть, ея досуги своими пѣснопѣніями, своими разсказами, своими возвышенными умствованіями. Трудясь за своимъ памятникомъ, историкъ словесности наслаждается и живетъ жизнью стараго времени, прежнихъ и давно умершихъ, но великихъ людей. Передъ нимъ носятся сцены изъ временъ минувшихъ, подробности изъ жизни нашихъ отцовъ; передъ нимъ волшебная историческая обстановка, передъ нимъ старое веселье и старыя тревоги, старая слава и старинная домашняя жизнь. Передъ нимъ выясняется образъ любимаго поэта или учонаго, съ это понятіями и слабостями, съ его причудами и добрыми качествами, съ его заслугами, съ его добрыми дѣлами и пустыми прихотями. Подобно читателю древнихъ надписей, онъ пытается изъ многихъ полу-стертыхъ буквъ составить истинное слово, и -- о, радость!-- это слово найдено. Старый поэтъ, утѣха старыхъ и будущихъ столѣтій, ораторъ, честь своей родины, мыслитель, дававшій благіе уроки цѣлому поколѣнію, снова стоитъ передъ нами будто живой, снова услаждаетъ насъ, снова учитъ насъ, снова бесѣдуетъ съ нами. И читатель, рукоплеская счастливцу-біографу, говоритъ: "тутъ живетъ истина! передо мною тотъ самый великій мужъ, котораго имя я знаю и чту съ младенчества!"
Въ этомъ высшемъ дарѣ возсоздавать минувшее время, воскрешать изъ литературныхъ могилъ образы давно усопшихъ великихъ людей природа отказала Теккерею. Авторъ англійскихъ юмористовъ не будетъ никогда Карлейлемъ, Макколеемъ, Джеффри, Ирвингомъ. Его послѣдняя книга не войдетъ въ число сочиненій, двинувшихъ впередъ методу пониманія родной словесности. Но тѣмъ не менѣе за нимъ останется слава профессора остроумнаго, оживленнаго, популярнаго и, слѣдовательно, весьма способнаго къ распространенію въ публикѣ Фактовъ и заключеній, пріисканныхъ другими, болѣе серьёзными историками словесности, эссэйистами и біографами.
1854.