Послѣднія шесть лѣтъ своей жизни Гольдсмитъ былъ почти огражденъ отъ нужды (совершенно спасти его отъ нужды могъ развѣ одинъ Богъ!), между тѣмъ какъ живая, счастливая натура поэта, безвредно исчерпавъ цѣлое море бѣдъ, неудачъ,-- море горькой и унизительной нищеты, продолжалъ цвѣсти по прежнему. Современники начали оцѣнивать поэта, книгопродавцы перестали принимать покровительственный видъ въ присутствіи Нолли. Отечественная публика пустилась удивляться необыкновенному писателю, его подвижному генію, умѣющему украшать всѣ предметы, имъ избраиные. Въ полномъ цвѣтѣ лѣтъ, при началѣ своей славы, посреди круга друзей (перваго круга во всей тогдашней Англіи), Голдсмитъ прямо шолъ къ извѣстности, почету и богатству; но судьба судила иначе и пресѣкла жизнь нашего поэта, пресѣкая ее безвременно. Изнуренный подъ тягостью долговъ и работы, посреди лихорадочныхъ плановъ лихорадочной дѣятельности,-- посреди начатыхъ комедій, исторій и всякаго рода сочиненій, исполненный нетерпѣнія и жажды увеселеній, нашъ Гольдсмитъ, добрый Гольдсмитъ стараго Самуила Джонсона, кончилъ земное попроще на сорокъ-шестомъ году своей жизни. За день до смерти добраго Нолля, докторъ Туртонъ спрашивалъ своего паціента, щупая его пульсъ: "Покоенъ ли духъ вашъ? вашъ пульсъ бьется слишкомъ сильно, тогда какъ лихорадка весьма незначительна".-- "Нѣтъ, мой духъ не покоенъ!" отвѣчалъ бѣдный, задумчивый Гольдсмитъ. Эдмундъ Боркъ, великій изъ великихъ, услыхавъ о кончинѣ автора "Вефильдскаго Священника", закрывъ лицо, зарыдалъ какъ ребенокъ. Сэръ Рейнольдсъ сидѣлъ за работой, когда до него дошло роковое извѣстіе: нашъ художникъ положилъ кисть, тихо вышелъ изъ мастерской и весь день не входилъ въ нее, что случалось съ нимъ въ дни страшнѣйшихъ семейныхъ горестей. Но время похоронъ, гольдсмитову лѣстницу запрудила плачущая толпа голяковъ всякаго рода: женщинъ безъ пристанища, лакеевъ безъ мѣста, работниковъ безъ работы. Каждый произносилъ похвалу усопшему, каждый провожалъ въ немъ своего благодѣтеля и кормильца. "Докторъ Гольдсмитъ (это слова великаго Джонсона Босвеллю), докторъ Гольдсмитъ, сэръ, былъ взбалмошенъ и страненъ. Онъ надѣлалъ большихъ долговъ и разбросалъ все свое имущество, сэръ. Но, сэръ, незачѣмъ теперь припоминать его слабостей: то былъ великій, очень великій человѣкъ!"
Вотъ какимъ образомъ проводили въ могилу добраго Нолля его друзья и голяки, имъ облагодетельствованные.
"Я много разъ -- разсказываетъ Теккерей -- имѣлъ случай посѣщать комнаты, когда-то занимаемыя Гольдсмитомъ въ Темплѣ. Я видѣлъ ступени, по которымъ поднимались Джонсонъ, Боркъ и Рейнольдсъ, посѣщая друга, своего добраго Гольди, тѣ ступени, на которыхъ сидѣла и горько плакала бѣдная женщина-сосѣдка, узнавъ, что въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нея, за чорной дубовой дверью, умираетъ одинъ изъ добрѣйшихъ и благодушнѣйшихъ чудаковъ на всемъ свѣтѣ!" Не такъ и не тамъ хотѣлъ умереть нашъ поэтъ, высказавшій намъ свои сокровеннѣйшіе воздушные замки въ прелестныхъ стихахъ по поводу сельскихъ воспоминаній. Какъ хотѣлъ онъ жить и умереть посреди своего родного ирландскаго мѣстечка, къ кругу гостепріимныхъ соотчичей и простыхъ поклонниковъ! какъ жаждалъ онъ, успокоясь отъ бурь житейскихъ, передавать событія своей жизни, въ тихій лѣтній вечеръ, кружку добрыхъ поселянъ, чистыхъ душою, способныхъ цѣнить поэта, имѣвшаго такъ много сродства съ ними, такъ много любви къ солнцу, и къ природѣ, и къ родной землѣ, и къ роднымъ людямъ! Не въ громадномъ зданіи Вестминстерскаго Аббатства желалъ Гольдсмитъ сложить свои кости; онъ и могилы желалъ живописной, подъ ирландскими деревьями, на родномъ кладбищѣ!
Драматическій писатель Кольманъ (младшій), жившій въ наше время, оставилъ трогательную страничку, въ которой изображается весь Оливеръ Гольдсмитъ.
"Мнѣ было только пять лѣтъ -- говоритъ этотъ писатель -- когда авторъ "Деревни", сидя за кофеемъ у моего отца, сталъ играть со мной, предварительно посадивъ меня къ себѣ на колѣни. На его милое вниманіе я отвѣчалъ очень дерзко, то есть ударилъ доктора по лицу всей пятернею, и ударилъ такъ крѣпко, что на щекѣ поэта нѣсколько времени остался слѣдъ моей гнѣвной лапки. Расправу произвели тутъ же, замкнувъ меня въ темную комнату, гдѣ я началъ ревѣть отчаяннѣйшимъ образомъ; но, къ счастію, заточеніе продолжалось недолго, благодаря заступничеству одного великодушнаго друга. Нужно ли сказывать, кто за меня заступился? Самъ Гольдсмитъ пошолъ ко мнѣ, держа свѣчу въ рукѣ; подъ вліяніемъ ласкъ его, я пересталъ плакать. Воспользовавшись моимъ спокойствіемъ, докторъ сталъ показывать фокусъ, поглотившій все мое вниманіе. Онъ поставилъ на столъ три шляпы, предварительно спрятавъ подъ каждую но шиллингу. "Первый шиллингъ, сказалъ онъ: это -- Англія, второй -- Франція, третій -- Испанія. Теперь смотрите всѣ. Гей престо кокаларумъ?" Тутъ онъ открылъ шляпы -- всѣ три шиллинга лежали подъ одной: Англія захватила и Францію и Испанію! Съ той поры наша дружба утвердилась вполнѣ, и всякій разъ, когда Гольдсмитъ являлся къ отцу, я бѣжалъ за нимъ, дергалъ его за платье, ждалъ его улыбки. Всякій разъ онъ мнѣ улыбался, всякій разъ онъ игралъ со мною!"
Простясь съ благодушнымъ Оливеромъ, Теккерей посвящаетъ послѣднія страницы своей послѣдней лекціи обсужденію стараго, но постоянно занимательнаго вопроса -- объ отношеніяхъ писателей къ публикѣ и публики къ писателямъ.
"Многіе люди -- говоритъ нашъ профессоръ -- многіе очень умные люди думаютъ до сихъ поръ, что въ нашемъ отечествѣ профессія литератора не пользуется должнымъ уваженіемъ, а сами литераторы, вмѣсто любви, поддержки, наградъ и сочувствія, встрѣчаютъ одну незаслуженную холодность со стороны своихъ соотечественниковъ. Противъ такого заключенія, по видимому, оправдываемаго печальной жизнью многихъ изъ нами здѣсь упомянутыхъ юмористовъ, можно сказать многое. Общество чтитъ геніальныхъ людей, умѣетъ воздавать за ихъ услуги; но оно не обязано вмѣшиваться въ житейскія дѣла литераторовъ, глядѣть на ихъ слабости снисходительнымъ глазомъ. Заблужденія писателя должны нести свой горькій плодъ, какъ и заблужденія всякаго человѣка. Литераторъ обязанъ платить своему портному, обязанъ соображаться съ законами общества и не требовать отъ общества никакихъ себѣ послабленій. Если онъ надѣется быть лордомъ-канцлеромъ, не трудясь и проводя ночи въ игорныхъ домахъ, онъ поступаетъ очень неразумно. Большую часть своихъ неудачъ онъ долженъ приписывать себѣ, а не публикѣ. Публикѣ нѣтъ дѣла до нашихъ претензій, публика не измѣнитъ своихъ законовъ въ нашу пользу. Никакой законъ въ пользу пишущаго сословія не въ силахъ излѣчить гольдсмитовой расточительности, никакой законъ не въ силахъ измѣнить размашистой натуры Фильдинга или помочь неоплатнымъ долгамъ Стиля. Никакой геній не поставитъ насъ выше констебля и полиціи. И, наконецъ, какого рода почестей можетъ ждать писатель отъ общества? Общество не намѣрено учреждать для него почетной стражи, пещись о его особомъ благосостояніи. Всякій день видимъ мы въ свѣтѣ адвокатовъ безъ практики, спекуляторовъ безъ состоянія, мичмановъ съ сѣдыми волосами. Если эти люди терпятъ неудачу, то отчего жь не терпѣть неудачъ поэтамъ и литераторамъ? Отчего поэты и литераторы одни жалуются на холодность свѣта? Если всѣ люди, дѣлающіе дѣло, терпятъ, борятся съ судьбой, ѣдятъ свой хлѣбъ въ потѣ лица, отчего же намъ ждать небывалыхъ исключеній въ пользу пишущаго сословія? Не лучше ли намъ спокойно и твердо встрѣчать жизненную невзгоду, вести себя скромно и мужественно, трудиться, а за тѣмъ отложить свои невозможныя требованія?
"Но иные писатели нашего времени -- продолжаетъ профессоръ -- не совсѣмъ согласны со мною. Между нашими соотечественниками и современниками есть лица, вѣчно готовыя жаловаться на холодность публики къ литературѣ и литераторамъ. Странное дѣло! если лэди В не разсудила пригласить на свой раутъ капитана А, капитанъ не станетъ говорить, что въ его лицѣ оскорблено войско. Лордъ Е не хочетъ имѣть за своимъ столомъ совѣтника Д; но совѣтникъ не вздумаетъ обвинять лорда, какъ особу, презирающую всѣхъ совѣтниковъ на свѣтѣ. За что же авторъ, необласканный публикой, упрекаетъ ее въ холодности къ искусству, въ презрѣніи къ литераторамъ? Вредно и тяжело трудиться, жить въ свѣтѣ, имѣя такое предубѣжденіе къ свѣту. Откуда взять откровенность, какимъ образомъ посмотрѣть въ лицо свѣту, питая внутри себя подозрѣнія такого рода? Если вы, литераторъ, выступаете на литературное поприще, имѣя въ виду сдѣлаться посланникомъ, подобно Прайору, или статсъ-секретаремъ въ родѣ Эддисона, вы уже утратили свою независимость, свою чистоту, вы перестали быть самимъ собою. Вы ищете меценатовъ -- не друзей или слушателей. Планы ваши не удались -- вы горько обвиняете общество; но общество смѣется надъ вами, называетъ васъ un grand homme inconu près, отвѣшиваетъ вамъ поклонъ и показываетъ вамъ двери. Публика, свѣтъ, масса читателей не лишена зоркости, опытности, здраваго смысла. Свѣтъ любитъ насъ, если вы умѣете быть любезнымъ; свѣтъ готовъ весело смѣяться, если вы его смѣшите; онъ даетъ вамъ все, что можетъ дать, то есть признаетъ ваши достоинства и снисходитъ къ вашимъ слабостямъ. Достоинства ваши могутъ остаться непонятыми -- это правда; но въ жизненной битвѣ не всѣмъ суждена побѣда! Ни къ одному изъ юмористовъ, о которыхъ мы здѣсь бесѣдовали, свѣтъ не оказался неблагодарнымъ, жосткимъ, преднамѣренно холоднымъ. Гольдсмитъ не имѣлъ пенсіи, и лучшее его произведеніе два года лежало у книгопродавца въ рукописи; оба обстоятельства имѣли причиной ошибку, но никакъ не злонамѣренную холодность. Благородныя имена Свифта, Поппа и Эддисона! дорогая и славная память Фильдинга и Гольдсмита, нашихъ друзей, учителей и благодѣтелей! Неужели наша безконечная любовь къ именамъ этимъ, неужели восторги и сочувствіе цѣлыхъ поколѣній не показываютъ того, какъ умѣемъ мы чтить искусство, воздавать дань признательности памяти блистательнѣйшихъ его представителей".
Представивъ читателю, но возможности, подробный и живой отчетъ о содержаніи лекцій В. Теккерея и дозволивъ себѣ, въ продолженіе разсказа, нѣсколько относящихся къ нимъ замѣтокъ, мы считаемъ долгомъ сказать нѣсколько заключительныхъ словъ обо всемъ произведеніи, какъ о новой книгѣ. Читанныя лекціи, особенно лекціи полу-импровизированныя, рѣдко выходятъ хороши въ печати {Фоксъ, заставъ одного изъ парламентскихъ товарищей за чтеніемъ своей рѣчи, спросилъ его: "какова она въ печати?" "Превосходна! отвѣтилъ тотъ.-- Я читаю и восхищаюсь". "Плохо, замѣтилъ ораторъ: -- стало быть, она никуда не годится, какъ рѣчь!"}; но Теккереевы юмористы и въ этомъ отношеніи стоятъ вниманія любителей великобританской словесности. Весь трудъ нѣсколько несоразмѣренъ по частностямъ, нѣсколько, прихотливъ по замыслу, но выполненъ съ легкостью, живостью и горячностью. Авторъ самъ поучается поучая другихъ, и любовь его къ предмету чтеній не можетъ быть заподозрена ни мало. Оживленный успѣхомъ, наэлектризованный сочувствіемъ публики, онъ позволяетъ себѣ десятки удачнѣйшихъ шуточекъ, мастерскихъ, иногда пристрастныхъ очерковъ, вѣрныхъ, хотя по временамъ парадоксальныхъ замѣтокъ. Все особенно бойкое и остроумное въ лекціяхъ мы постарались передать читателю слово въ слово, и читатель согласится, что такихъ мѣстъ приведено нами немало.
Какъ собесѣдникъ публики, какъ фельетонистъ и увлекательный разскащикъ, способный принести великую пользу понуляризированіемъ идей и фактовъ не всѣмъ извѣстныхъ, Теккерей заслуживаетъ безусловной похвалы за свои лекціи; но какъ историкъ словесности (а эту роль ему, по необходимости, пришлось на себя взять, толкуя о половинѣ знаменитѣйшихъ писателей своей родины), какъ историкъ словесности и біографъ лицъ, ее прославившихъ, нашъ профессоръ оказывается слабымъ, а иногда и болѣе чѣмъ слабымъ. Планъ чтеній составленъ по произволу и развивается произвольнымъ образомъ. Почему изъ британскихъ юмористовъ выбраны только юмористы Аннинскаго періода, почему наконецъ изъ числа этихъ счастливцевъ Ричардъ Стиль занимаетъ собой цѣлую главу, а Смоллету, писателю неизмѣримо даровитѣйшему и во сто разъ любимѣйшему читателями, посвящены двѣ или три страницы? Разсужденіе о томъ, что Поппъ и Гэй, особливо первый, едва ли могутъ вообще быть отнесенными къ разряду юмористовъ, завлекло бы насъ слишкомъ далеко; но мы не можемъ не указать и на это, ничѣмъ неоправданное, положеніе. "Кому же и быть юмористомъ, если не автору "Дунсіады"? спрашиваетъ Теккерей; но, намъ кажется, этотъ вопросъ вовсе не рѣшаетъ дѣла. "Дунсіада" есть сатира рѣзкая, злобная, мѣткая и холодная; юмористическихъ же особенностей мы въ ней никакихъ не видимъ. А о томъ, что можно быть сатирикомъ, не имѣя въ себѣ нисколько юмору, знаетъ всякій человѣкъ, хотя сколько нибудь думавшій объ этомъ предметѣ.