Все это мило, хотя и сантиментально. Но что скажетъ читатель объ этихъ поистинѣ безумныхъ строкахъ, въ которыхъ престарѣлый любезникъ, расчитывая на смерть мистера Дрепера, предлагаетъ себя въ супруги набобессѣ, на случай ея вдовства. Извѣстіе о разстроенномъ здоровьи Дрепера подало поводъ къ сказанному предложенію:
"Кстати, Элиза, если уже рѣчь дошла до вдовъ, то я буду просить тебя объ одной вещи. Если ты когда нибудь овдовѣешь, пожалуста не выходи за какого нибудь богатаго набоба: я самъ намѣренъ на тебѣ посвататься. Моя жена не можетъ прожитъ долго, и нѣтъ женщины на свѣтѣ, кромѣ тебя,-- женщины, способной заступить ея мѣсто. Правда, мнѣ девяносто-пять лѣтъ, если принять въ соображеніе мое здоровье, тебѣ же всего двадцать-пять; но, отставъ отъ тебя по части молодости, я постараюсь наверстать потерю съ помощію остроумія и веселости. Я буду любить тебя лучше, чѣмъ Свифтъ свою Стеллу или Скарронъ свою Ментенонъ. Увѣдомь меня, нравится ли тебѣ мое предложеніе."
Каковъ старый браминъ! Хорошо еще, что зародышъ подобнаго рода чувствъ нужно искать не въ гнусномъ разсчетѣ, а въ вѣтренности! Едва Элиза уѣхала въ Индію, Стернъ поспѣшилъ отправить къ другой красавицѣ, лэди П***, письмо, исполненное нѣжностей. Сердце его не занято: неужели прекрасная лэди не захочетъ призрѣть и приголубить этого бѣднаго сердца? Іорикъ сходитъ съ ума отъ ея глазокъ и губокъ: неужели красавица не пожалѣетъ бѣднаго Іорика? Poor Yorick! истинно бѣдный Іорикъ, престарелый шутъ въ пастушескомъ нарядѣ!
"Трудна, тяжка должность человѣка -- говоритъ Теккерей -- человѣка, рѣшившагося смѣяться и плакать передъ публикою, раскрывать передъ нею свои воспоминанія, свои личныя горести и радости, выносить на рынокъ свои собственныя чувства, выписывать ихъ на бумагу и продавать за деньги! Сколько румянъ нужно старому актеру, сколько напыщенности и усилій требуется для увлеченія публики на свою сторону! И если зритель ему вѣритъ, то вѣритъ ли онъ самъ себѣ? Гдѣ начинается ложь и кончается истина? Недавно я былъ въ компаніи съ однимъ французскимъ актеромъ, отлично пѣвшимъ застольныя пѣсни и послѣ и ихъ затянувшимъ сантиментальную балладу. Онъ спѣлъ ее отлично, тронулъ всѣхъ слушателей, и самъ расплакался. Стернъ имѣлъ эту самую способность: онъ умѣлъ хныкать и находилъ выгоду въ хныканьи. Его творенія утомляютъ меня своимъ вѣчнымъ разсчетомъ на мою чувствительность. Стернъ будто смотритъ мнѣ въ лицо, наблюдаетъ за эффектомъ своихъ страницъ, словно говоритъ мнѣ: "смотри, какъ я чувствителенъ, признайся, что я уменъ, что жь ты не плачешь? неужели ты и тутъ не признаешь моей силы?" Въ одномъ мѣстѣ онъ груститъ по поводу стараго экипажа, избитаго и заброшеннаго въ сараѣ; черезъ нѣсколько страницъ онъ сочиняетъ элегію по поводу мертваго осла. {Пусть Стернъ проливаетъ слезы надъ мертвыми ослами и сочиняетъ элегіи по этому случаю: голосъ нашего стараго Самуила слишкомъ грубъ для элегіи; но нашъ старикъ находитъ посреди улицы упавшую дочь порока и, какъ самаритянинъ, несетъ ее домой, на себѣ, на своихъ плечахъ! Карлейль (этюдъ о Джонсонѣ и Босвеллѣ).} Все это напоминаетъ шутки паяса, расписавшаго себѣ лицо, разостлавшаго спой коврикъ и потомъ уже начавшаго отвертывать на немъ свои штуки, къ восхищенію толпы зѣвакъ. Прочь отъ меня, паясъ! я не дамъ ни копейки за твоего мертваго осла и за всѣ твои штуки!"
Однако, Теккерей все-таки называетъ Стерна великимъ юмористомъ. Взглянувъ на человѣка и писателя глазами истиннаго цѣнителя, нашъ профессоръ не хочетъ выводить полнаго вывода изъ своихъ замѣтокъ. Стернъ такъ давно славится! Стернъ имѣлъ такое вліяніе на словесность! столько милліоновъ народа плакало надъ его старымъ осломъ! Какъ истинный англичанинъ, Теккерей нѣмѣетъ передъ фактомъ совершившимся, не находитъ въ себѣ довольно силы на то, чтобъ отдѣлить добрый качества стерновой музы отъ безчисленныхъ заблужденій, предать эти послѣднія заслуженной насмѣшкѣ и заслуженному презрѣнію. Послѣ Теккереевой лекціи авторъ "Тристрама Шенди" остается прежнею загадочною знаменитостью, прежнимъ великимъ Стерномъ, противъ твореній котораго никто еще не поднялъ голоса, хотя они уже давно противоречатъ вкусамъ, убѣжденіямъ, деликатности современнаго читателя.
"Кто, изъ числа милліоновъ людей, читавшихъ творенія Гольдсмита (такъ продолжается послѣдняя лекція), не любитъ самого поэта, этого лѣниваго странника, безпечнаго трубадура, всюду носящаго съ собой воспоминанія о дорогой родинѣ? Странна и непостоянна его натура: онъ жаждетъ перемѣнъ, бури и, едва достигнувъ до нихъ, тревожно смотритъ на дни покоя и строй друзей, только что оставленныхъ. Сегодня онъ строитъ воздушный замокъ по поводу завтрашняго дня, завтра же пишетъ элегію и со слезами вспоминаетъ о прошлыхъ суткахъ! Сколько прелести, слабости, нѣжныхъ улыбокъ, теплоты душевной въ его безсмертномъ стихѣ! Ваша любовь къ нему есть полу-состраданіе. Вы приходите домой со сраженія, съ житейской войны, воспламененные трудомъ и боемъ,-- приходите и видите у себя тихаго пѣвца, слышите его успокоивающую пѣсню. Кто осмѣлится обидѣть незлобнаго менестреля? Кому онъ сдѣлалъ какое либо зло? У него нѣтъ оружія съ собой: онъ имѣетъ при себѣ одну арфу,-- но звуки ея услаждаютъ всѣхъ и каждаго. Старый и малый, знатный и бѣдный, военачальникъ въ своей ставкѣ, воины, сидящіе вокругъ огней, женщины и дѣти посреди деревенской улицы,-- все слушаетъ пѣвца, все внимаетъ его простымъ пѣснямъ о красотѣ и любви. Милая исторія о "Векфильдскомъ Священникѣ", прокралась во всѣ замки и хижины Европы,-- и кому изъ насъ незнакома эта дивная книга?"
Жизнь Гольдсмита до того знакома каждому грамотному человѣку, что новаго слова о ней сказать нѣтъ никакой возможности {Совсѣмъ тѣмъ объ Оливерѣ, какъ человѣкѣ и писателѣ, еще недавно довольно много спорили. Въ Босвеллевой книгѣ авторъ "Векфильдскаго Священника" представленъ нелѣпымъ, завистливымъ чудакомъ, чуть не идіотомъ. Дошедшія до насъ шуточки Джонсона и отзывы нѣкоторыхъ современниковъ оказались не совсѣмъ лестными для Гольдсмита. Съ другой стороны возникли критики, пытавшіеся унизить "Векфильдскаго Священника" и представить это произведеніе чѣмъ-то въ родѣ неудачно-нравоучительной сказочки. Но критики первые поняли нелѣпость своихъ хитросплетенныхъ умствованій и оставили "Векфильдскаго Священника", а вслѣдъ затѣмъ извиненія Форстера и Ирвинга на вѣчныя времена возсоздай передъ нами добрую, дѣтски-самолюбивую, дѣтски-безпечную и дѣтски-великодушную личность поэта.}; зная это, Теккерей бросается въ цѣлый рядъ весьма удачныхъ подробностей насчетъ обстановки этой жизни. "Отецъ Оливера -- разсказываетъ онъ -- служилъ оригиналомъ доктора Примроза. Онъ жилъ въ своемъ сельскомъ приходѣ, поучая паству, воспитывая восьмерыхъ дѣтей, любя и угощая всѣхъ своихъ сосѣдей. За его вѣчно накрытымъ столомъ сиживали бѣдные друзья и проживальщики, всегда готовые смѣяться шуткамъ добраго пастора и помѣщать въ спои желудки произведенія его небольшихъ полей. Кто видалъ ирландскій домъ въ наши дни, можетъ вообразить себѣ хозяйство лиссойскаго пастора. На кухнѣ, у огонька, всегда отводилось мѣсто старому нищему; безрукій солдатъ получалъ спою порцію картофеля и сыворотки. Кухня набита гостями, гости сидятъ въ столовой,-- всюду ласка, расточительность, бѣдность и радушіе... Маленькаго Нолли (Оливера) отдали въ школу, или, какъ говорилось по тогдашнему, подъ ферулу доктора такого-то. О, бѣдные маленькіе предки наши! (poor liltle ancestars!) тяжело приходилось вамъ подъ ферулой старинныхъ педагоговъ! много розогъ вамъ доставалось, и много горькихъ слезъ пролили вы, наши крошечные прадѣды и прапрадѣды! Маленькаго Нолля сѣкли учители, поколачивали товарищи; старый скрипачъ, ходившій на кухню пастора Гольдсмита, называлъ малютку неиначе, какъ Езопомъ!" Но всей послѣдующей жизни Оливеръ оставался прежнимъ школьникомъ, забавнымъ и часто обижаемымъ товарищемъ, добрымъ чудакомъ, не лишеннымъ какой-то особенной, комической претензіи на изящество. Онъ любитъ наряжать свою крошечную персону (при деньгахъ) въ розовый камзолъ и квотамъ персиковаго цвѣта, является на учоный экзаменъ въ красныхъ панталонахъ и видомъ этихъ панталонъ поражаетъ своихъ строгихъ собратій по наукѣ.
"Въ Дублинской Коллегіи Святой Троицы -- продолжаетъ Теккерей -- мнѣ показывали имя Оливера Гольдсмита, вырѣзанное на одномъ изъ оконныхъ стеколъ, алмазомъ. Чей бы могъ быть этотъ алмазъ? Конечно, не Гольдсмитовъ! у него алмаза никогда не водилось, да и въ самой коллегіи онъ игралъ роль не очень видную. Онъ былъ лѣнивъ, бѣденъ и мотоватъ, умѣлъ закладывать свои вещи, писать баллады для уличныхъ пѣвцовъ, брать за эти баллады по кронѣ и проматывать полученныя деньги. Его наказали за-то, что онъ въ своей комнатѣ, тихомъ пріютѣ учоности, устроилъ балъ и плясалъ неистовымъ образомъ. Онъ убѣжалъ изъ университета, вознамѣрился эмигрировать въ Америку, промоталъ всѣ свои деньги, не доѣхавъ до морского берега, вернулся домой повѣсивъ носъ и изъявилъ раскаяніе. Но этому случаю добрые родственники убили тельца, но, вѣроятно, но упитаннаго, а довольно тощаго".
Литературная жизнь Гольдсмита представляетъ намъ ту же самую картину безпечности, нѣжности, ребяческихъ причудъ и добрыхъ дѣлъ всякаго рода. Кроткая и любящая натура Оливера не вянетъ посреди житейскихъ бурь, посреди дождя и дурной погоды. Онъ бѣденъ и щедръ,-- щедръ на свои крохи, щедръ на ласковое слово, если и крохи не имѣется. Если у него не осталось ничего, кромѣ флейты, онъ беретъ ее и играетъ на ней для того, чтобъ ребятишки слушали и поселились духомъ. Въ его квартирѣ есть каменный уголь -- живѣе! отдадимъ его сосѣду, которому уже два дни нечѣмъ затопить камина. На постели Оливера есть простыня и одѣяло -- онъ вручаетъ ихъ бѣдной вдовѣ, у которой нѣтъ ни одѣяла, ни простынь. Когда Нолль служилъ помощникомъ школьнаго учителя, онъ тратилъ свое жалованье, угощая воспитанниковъ. Жена старшаго педагога, замѣтивъ неразумную расточительность поэта, взяла на себя трудъ принимать всѣ его деньги, хранить ихъ у себя и выдавать только на необходимое. Долго спустя, въ періодъ своей славы, встрѣчая прежнихъ своихъ учениковъ, Гольдсмитъ любилъ угощать ихъ чѣмъ только могъ. "Видѣлъ ли ты мой портретъ, снятый сэромъ Рейнгольдомъ?" спрашивалъ онъ у того или другого изъ бывшихъ школьниковъ. "У тебя нѣтъ съ него гравюры? ай, Джекъ! еслибъ кто вздумалъ издать твой портретъ, я купилъ бы его на послѣднія деньги!" Герцогъ Нортумберлендскій, отправляясь лордомъ-лейтенантомъ въ Ирландію, спрашивалъ Гольдсмита о томъ, нѣтъ ли у него въ виду для себя какого нибудь мѣста подъ его начальствомъ. Оливеръ проситъ герцога не забыть о его братѣ, "что до меня, милордъ -- прибавилъ благородный чудакъ -- я не ищу ни чьей протекціи; мои меценаты -- книгопродавцы!" Плохо иногда приходилось Гольдемиту съ подобными меценатами!
Много толкуютъ біографы о непомѣрномъ самолюбіи нашего поэта, о его обидчивомъ самохвальствѣ, о его раздражительномъ, нетерпѣливомъ желаніи славы. Но если Гольдсмитъ неправъ по этой части, то права ли публика въ отношеніяхъ своихъ къ Гольдсмиту? Придворные острословы едва знали Оливера по имени, почестями же и вниманіемъ осыпали Китти. Модный свѣтъ утверждалъ, что комическій писатель Келли затмилъ всѣхъ современныхъ драматурговъ. Въ раздражительномъ самолюбіи Гольдсмита -- самолюбіи скорѣе грустно-наивномъ, нежели задорномъ -- мы видимъ законный протестъ противъ неблагородныхъ и непонятливыхъ современниковъ. Авторъ "Векфильдскаго Священника" имѣлъ право протестовать и знать себѣ цѣну. На его сторонѣ стоялъ не модный свѣтъ, а кружокъ людей истинно великихъ: за одно съ нимъ шли великодушный Джонсонъ, и удивительный Рейнольдсъ, и великій Гиббонъ, и великій Боркъ, и великій Фоксъ. Эти люди любили Гольдсмита, лелѣяли его, сознавали въ немъ великаго поэта, выручали его изъ денежныхъ затрудненій и хранили у себя небольшіе капиталы мотоватаго барда. Гордый любовью этихъ великихъ людей, Оливеръ не могъ ли роптать на книгопродавцевъ, неохотно покупавшихъ его поэмы, и на дирекціи разныхъ театровъ, холодно обращавшихся съ его обворожительными комедіями?