-- Эге! холодно замѣтилъ Фильдингъ, выглянувъ изъ-за кулисы:-- такъ и она догадалась, что комедія гроша не стоитъ!
"Я не беру на себя -- говоритъ Теккерей -- и даже не имѣю надежды представить Герри Фильдинга героемъ. Зачѣмъ скрывать его слабости, зачѣмъ драпировать его въ мраморную тогу? Не въ тогѣ стоитъ онъ передъ нами,-- не въ тогѣ, но въ своемъ собственномъ нарядѣ, въ манжетахъ, запятнанныхъ чернилами, въ полиняломъ кафтанѣ, обшитомъ позументами, нѣсколько разъ облитомъ кларетомъ, со слѣдами заботы и разгульной жизни на своемъ добромъ, мужественномъ лицѣ. Много усталости на этомъ лицѣ, много недостатковъ въ натурѣ Фильдинга; но онъ все-таки стоитъ передъ нами какъ человѣкъ, обладающій высокими, драгоцѣнными качествами. Онъ другъ правды и врагъ лицемѣрія,-- врагъ губительный и неодолимый, ибо его шутка сильнѣе всякаго оружія. Его остроуміе блеститъ какъ молнія и, подобно фонарю полисмена, всюду выводитъ на свѣтъ притаившагося плута. Онъ добръ, и милосердъ, и нѣженъ сердцемъ. Невинность женщины, слабость дитяти -- для него предметы святые. Онъ разбрасываетъ свое достояніе, не умѣя обуздывать себя въ дѣлахъ добра. Онъ чтитъ великихъ и добрыхъ людей, презираетъ происки свѣта, служитъ отечеству, трудится до конца и умираетъ, заслуживъ преданность всѣхъ, кто къ нему приближался".
Переходя къ фильдинговымъ романамъ, Теккерей отдастъ предпочтеніе не "Томъ-Джонсу", какъ это всегда водилось, а "Похожденіямъ Джозефа Андрьюза". "Книга эта -- говоритъ онъ -- сочинена веселымъ авторомъ въ видѣ пародіи на ричардсонову "Памелу". Прославленная "Памела или Исторія Гувернантки" имѣла честь возбудить въ атлетической и разгульной натурѣ Фильдинга глубочайшее презрѣніе къ Ричардсону. Другихъ чувствъ не могъ питать нашъ Герри къ сантиментальному, славолюбивому книгопродавцу, начинявшему безконечные томы сбродомъ слезливыхъ и назидательныхъ диссертацій. Иначе и быть не могло. Геній Фильдинга вскормленъ былъ изъ пуншевой чаши, а не изъ чайнаго блюдечка. Его муза умѣла перекрикивать самые пьяные хоры въ тавернахъ, встрѣчала первый солнечный лучъ, играющій на цѣлой линіи пустыхъ бутылокъ, и добиралась домой, держась за услужливаго ночного сторожа. Муза Ричардсона, вѣчно окруженная старыми дѣвами и вдовицами, питалась бутербродами и теплой водицей. "Нюня! плакса!" весело кричитъ Фильдингъ, постукивая въ окно соперника. "Извергъ! чудовище! нечестивецъ!" вопіетъ нѣжный авторъ "Памелы", и старухи, его окружающія, начинаютъ кудахтать какъ встревоженныя курицы. Потѣшаясь надъ Ричардсономъ, Фильдингъ пишетъ пародію на его "Памелу"; но мало по малу, двигая свой разсказъ, онъ начинаетъ любить своихъ смѣшныхъ героевъ. Благородная, веселая, добрая натура пародиста берегъ свое,-- и читатель незамѣтно привязывается къ этимъ героямъ, любитъ ихъ отъ всего сердца,-- смѣясь надъ ними, отдаетъ дань хвалы ихъ мужеству, ихъ теплотѣ и пріятности".
Не одинъ Ричардсонъ питалъ антипатію къ романамъ и героямъ Фильдинга. Горацій Вальполь отъ души называлъ ихъ глупыми и грязными. Разслабленные желудки фешенебльныхъ господъ не ладили съ суровымъ столомъ нашего романиста; и точно -- скатерть могла бы быть почище. Добрый и мудрый докторъ Джонсонъ не соглашался сидѣть за этимъ столомъ, но даже и онъ прочелъ "Амелію" за одинъ присѣсть, не останавливаясь. Но другіе мудрецы и великіе мыслители думали о Фильдингѣ иначе: "романы безсмертнаго Фильдинга -- говоритъ Гиббонъ -- переживутъ Эскуріальскій дворецъ." Лордъ Байронъ отзывается о сочинителѣ "Тома-Джонса" какъ о "Гомерѣ житейскихъ дѣлъ, Гомерѣ, писавшемъ прозою!" Какъ изображеніе нравовъ, "Томъ-Джонсъ" выше всякой похвалы; какъ литературное произведеніе, этотъ романъ заставляетъ насъ удивляться своему расположенію и безднѣ ума, въ немъ заключеннаго. Но противъ самого мистера Томаса Джонса мы можемъ сказать кое-что. Чарльзъ Лембъ выражается такъ, "веселый смѣхъ Джонса какъ будто очищаетъ атмосферу"; соглашаясь съ этимъ отзывомъ, мы осмѣлимся добавить къ нему только одно: "атмосферу, зараженную такими лицами, какъ Блейфиль и лэди Белластонъ." Но атмосфера, разлитая около самого героя, слишкомъ напитана запахомъ трубки и пунша. Джонсъ очень хорошъ; но дѣлать изъ него героя и удивляться ему, и любить его, какъ любимъ онъ былъ Фильдингомъ, отнюдь не должно. Герой долженъ быть истиннымъ, безукоризненнымъ героемъ; или если такого не имѣется, то романисту лучше вовсе обойтись безъ героя. Но герой съ запятнанной репутаціей, герой, обманывающій свою хозяйку и плутующій изъ-за гинеи, есть существо нелѣпое. Конечно, Томъ-Джонсъ не способенъ произвести грабежа со взломомъ дверей, но болѣе ничего хорошаго не можемъ мы о немъ сказать. Можно спорить и долго спорить, который изъ двухъ типовъ хуже: Джонсъ или Блейфиль, расточитель или лицемѣръ, Карлъ Шерфесъ или его братъ Джозефъ {Дѣйствующія лица извѣстной комедіи Шеридана.}. Безпутный капитанъ Бутсъ (герой "Амеліи") все-таки лучше своего предшественника Джонса. Капитанъ по крайней мѣрѣ не тщеславится своими пороками, цѣнитъ себя по достоинству и будто гласитъ читателю, ставъ на колѣни: "не для меня, но для моей прелестной и преданной жены, для моей Амеліи, прости меня, о читатель-критикъ!" И, въ отвѣтъ на это воззваніе, моралистъ отвѣчаетъ грѣшнику: "Жизнь твоя, о капитанъ Бутсъ, полна предосудительными поступками. Ты пировалъ въ тавернѣ, между тѣмъ какъ добрѣйшая и милѣйшая изъ женщинъ тосковала, ожидая тебя. Она грустила, а ты не являлся дѣлить съ ней скромнаго домашняго обѣда, состоявшаго изъ блюда баранины. Ты дѣлалъ долги, не имѣя средствъ платить по векселямъ; ты пропивалъ и проигрывалъ деньги, которыя имѣли пойти на покупку домашнихъ вещей, нарядовъ Амеліи и игрушекъ твоимъ дѣтямъ. Но, о бездѣльникъ, въ тебѣ есть добрыя качества. Ты сознаешься въ своихъ плутняхъ и въ слабодушіи, ты обожаешь эту необыкновенную женщину, которую и мы обожаемъ. Счастіе твое, что есть на свѣтѣ чистыя сердца, преданныя тебѣ, не смотря на всѣ твои недостатки. Изъ уваженія къ женѣ твоей, отпускаю тебя домой безъ взысканія, и прошу тебя передать этому неземному существу чувства нашего глубокаго удивленія, нашей теплой симпатіи!" Амелія заступается за своего супруга, Билля Бутса, Амелія проситъ насъ и за своего родителя, Герри Фильдинга. Создать характеръ Амеліи значитъ то же, что совершить доброе дѣло. Говорятъ, что Фильдингъ писалъ Амелію съ натуры, что онъ чтилъ ее и обожалъ въ лицѣ своей собственной супруги, что мистриссъ Фильдингъ служила оригиналомъ для прелестнѣйшаго изображенія въ британской поэзіи. Поэзіи? почему поэзіи? почему не исторіи? Я знакомъ съ Амеліею точно также, какъ я знакомъ съ леди Мери Вортли Монтегью.
Я вѣрю въ капитана Бутса столько же, сколько въ существованіе герцога Комберлендскаго. Амелію я люблю страстно, исторію о ней люблю болѣе, чѣмъ исторію Томъ-Джонса. На Томь-Джонса я сердитъ. Ему, этому безпокойному буяну, досталось слишкомъ много сладкихъ пироговъ и житейскихъ наградъ. Софія, это милое, любящее, слабое, неразумное созданіе, говоритъ ему съ покорностью: "М. Джонсъ, отъ васъ зависитъ назначить день нашей свадьбы!" Вѣроятно, и Софія списана съ натуры,-- Софія, типъ добрыхъ дѣвушекъ, такъ часто, такъ часто достающихся на долю веселымъ юношамъ, не стоящимъ такихъ дѣвушекъ,-- веселымъ юношамъ, въ родѣ Томаса Джонса!
VI.
СТЕРНЪ И ГОЛЬДСМИТЪ.
Лауренсъ (то есть Лаврентій) Стернъ, авторъ "Тристрама Шенди", "Сантиментальнаго Путешествія" и большого количества писемъ къ дамамъ, большею частью очень молодымъ и хорошенькимъ, родился въ Ирландіи, въ 1713 году, отъ бѣдныхъ, но благородныхъ родителей. Отецъ его, капитанъ Стернъ, храбро бился съ французами и испанцами, прижилъ бездну дѣтей, получилъ тяжкую рану при Гибралтарѣ и наконецъ умеръ вслѣдствіе этой раны. Первыя десять лѣтъ своей жизни будущій юмористъ провелъ въ казармахъ и въ переходахъ съ полкомъ своего родителя. Воспоминаніямъ объ этомъ счастливомъ періодѣ своего дѣтства Стернъ одолженъ лучшими созданіями своей фантазіи въ образѣ Дядюшки Тоби и честнаго Капрала Трима. Много разъ, можетъ быть (говоритъ Теккерей), ребенку приходилось притопывать своими маленькими ножками подъ звуки трубъ, игравшихъ при Рамилли, или играть знаменами, аллебардами, съ бою отнятыми въ Мальплакетской битвѣ.
До осьмнадцати лѣтъ Стернъ оставался въ Галифакскомъ училищѣ, оттуда перешолъ въ Кембриджъ, получилъ духовную степень и, съ помощью счастливой протекціи, набралъ себѣ много должностей, довольно выгодныхъ. Женившись по любви на женщинѣ, которая чахла и умирала отъ страсти къ молодому учоному, Стернъ сперва жилъ съ нею очень согласно и пустился дѣлать ей платоническія невѣрности только въ тотъ возрастъ, когда обыкновенные мужья отлагаютъ всякое попеченіе насчетъ волокитства за посторонними красавицами. Но разъ, объявивъ своимъ друзьямъ, чрезъ 25 лѣта, послѣ брака, "что жена его -- странное и непонятное дѣло!-- надоѣла ему неслыханнымъ образомъ", авторъ "Тристрама" сталъ гоняться за молодыми женщинами хуже всякаго сатира. Мы не хотимъ думать и не имѣемъ права думать, что почтенный старецъ имѣлъ въ виду цѣли, несогласныя съ своимъ возрастомъ и званіемъ (всѣ подробности, до насъ достигшія, ясно доказываютъ чистоту и сантиментальность стерновыхъ привязанностей),-- но, какъ бы то ни было, женѣ его отъ того приходилось не легче. Нашъ филантропъ-Іорикъ, творецъ "Сантиментальнаго Путешествія", родоначальникъ слезливаго направленіи словесности, которое не минуло и русской литературы {Карамзинъ до страсти любилъ сочиненія Стерна и любилъ подражать его направленію.}, писатель, проливающій (печатно) слезы надъ усталымъ или умершимъ осломъ, безъ совѣсти пренебрегалъ подругою своей молодости и оскорблялъ ее, позоря свои сѣдины жалкими волокитствами во вкусѣ Астреи и пастушескихъ романовъ. "Sum fatigatus et oegrotus de mea more " пишетъ Стернъ на прегадкомъ латинскомъ языкѣ. Лучше бы онъ написалъ, выражается Теккерей, "Sum mortaliter in amore, я смертельно влюбленъ въ другую женщину!" Около того самого времени, когда этотъ лестный отзывъ о своей женѣ былъ написанъ Стерномъ, автора "Тристрама Шенди" представили госпожѣ Элизѣ Дреперъ, супругѣ начальника Суратской факторіи, проживавшаго въ Бомбеѣ и отпустившаго свою молоденькую, прелестную жену полечиться въ Лондонѣ отъ слѣдствій индѣйскаго климата. Элиза обладала умомъ и необыкновенною красотою. Долгое пребываніе въ Индіи, посреди роскоши, лѣни и чудесъ тамошней природы, придало характеру ея много плѣнительныхъ, оригинальныхъ особенностей, способныхъ очаровать и не Стерна. Нашъ старый и тощій поэтъ, на это время освободившійся отъ жены, попросилъ позволенія называться браминомъ молодой красавицы. Элиза стала кокетничать съ нимъ отъ чистаго сердца. Послѣдовала переписка, невинная, немного насмѣшливая со стороны жены набоба, восторженная, плаксивая, остроумная, изрѣдка неприличная со стороны ея пятидесяти-четырехъ-лѣтняго поклонника. Не можемъ сказать съ достоверностью, какая причина такъ располагала сердце нашего юмориста къ несвоевременнымъ нѣжностямъ, но всего вѣрнѣе будетъ предполагать начало этой нравственной порчи въ его самолюбіи. Пока жизнь Стерна текла тихо и ровно, пока успѣхъ его твореній не познакомилъ съ нимъ всего Лондона, пока женщины не начали сами гоняться за несравненнымъ Іорикомъ, Іорикъ жилъ тихо и смирно, уважая спою супругу, и позволялъ себѣ пастушескія нѣжности только въ печати. Со славою все перемѣнилось: новая жизнь, новые успѣхи открылись передъ даровитымъ чудакомъ, и онъ бросился очертя голову въ океанъ свѣта и новыхъ привязанностей, совершенно оправдывая поговорку о сѣдинѣ въ бородѣ, и бѣсѣ, съ ней неразлучномъ. Самъ юмористъ, съ своими несвоевременными привязанностями, со своими сантиментальностями и сердцемъ, навязываемымъ каждой знакомой и умной женщинѣ, представлялъ изъ себя нѣчто крайне юмористическое. Вотъ, напримѣръ, въ какихъ выраженіяхъ нашъ дряхлый селадонъ письменно бесѣдуетъ со своей Элизой, передъ ея отъѣздомъ изъ Англіи:
"Я получилъ твое письмо, Элиза, вечеромъ, воротясь съ обѣда у лорда Батурста. На этомъ обѣдѣ я говорилъ о тебѣ -- и все о тебѣ -- говорилъ цѣлый часъ, не позволяя никому прорывать меня. Старый лордъ (ему 85 лѣтъ) три раза провозглашалъ тостъ за твое здоровье, называлъ тебя лучшею изъ набобессъ, когда либо существовавшихъ, и изъявлялъ желаніе прожить еще нѣсколько времени только для того, чтобъ познакомиться съ тобою. Мы могли говорить о тебѣ смѣло: съ нами обѣдала только одна чувствительная особа; оттого-то все время послѣ обѣда, до девяти часовъ, проведено было сантиментальнѣйшимъ образомъ. Подобно лучезарной звѣздѣ, ты оживляла и направляла наши рѣчи! И когда я говорилъ о тебѣ, на сердцѣ моемъ становилось тепло. Я грущу по тебѣ и не стыжусь своей грусти. Милое, прелестное дитя! Итакъ, ты повѣсила портретъ твоего брамина надъ своимъ письменнымъ столомъ, ты глядишь на него, припоминая меня! Іорикъ улыбается и одобряетъ всѣ твои поступки! Меня радуетъ то, что твои товарищи-пассажиры -- люди порядочные и добрые. Но Элиза могла бы цивилизовать и дикарей, хотя и не захотѣлъ бы поручать ей этой должности..."