Сказавши эту рѣчь, достойную старыхъ бургграфовъ, толстякъ прослезился, поцаловалъ доктора и увлекъ его съ собой по большой дорожкѣ, уже тамъ и сямъ покрытой слоемъ желтыхъ листьевъ, прямо къ замку, прямо въ комнаты жены. Напрасно путникъ нашъ отговаривался, указывая на свой дорожный нарядъ; напрасно онъ конфузился, слыша, какъ хозяинъ рекомендовалъ его каждому встрѣчному гостю, Павелъ Антоновичъ былъ неумолимъ въ своетъ восхищеніи. Многочисленная прислуга, воспитанная въ старинномъ вкусѣ, узнавши о прибытіи одного изъ Тальгофовъ въ замокъ, безпрестанно попадалась на встрѣчу и взирала на доктора съ великимъ почтеніемъ. Мужчины и дамы изъ сосѣднихъ семействъ выказывали уваженіе и любопытство, ибо, наперекоръ поговоркѣ о трудности быть пророкомъ на своей родинѣ, ученость Тальгофа, ученость, никогда не принесшая даже малыхъ плодовъ, тѣмъ не менѣе уважалась во всемъ краѣ. Однако, Марьи Александровны не было между гостями, она еще не приходила пить чай и не кончила своей одинокой прогулки. Не выпуская своего гостя, Павелъ Антоновичъ вышелъ опять въ паркъ, хотѣлъ спуститься съ терассы, го въ это время примѣтилъ, у большаго овальнаго бассейна между деревьями, бѣлое платье своей супруги и повелительницы. Взявши на право, Тальгофъ и Штромменберъ очутились возлѣ этого бассейна, составлявшаго средоточіе садика въ ленотровскомъ вкусѣ, разбитаго самимъ прусакомъ Штромменбергомъ по его удаленіи отъ потсдамскаго двора и съ-тѣхъ-поръ тщательно поддерживаемаго въ его первобытномъ видъ. Черныя огромныя липы линіями росли на гладкой мѣстности, усыпанной мелкимъ пескомъ и только у бассейна окаймленной тонкими линіями зелени. По французской системѣ садоводства, травѣ не позволено было рости подъ деревьями и величественные ихъ стволы возвышались изъ гладкой земляной площади, въ видъ колоннъ, вытянутыхъ правильными линіями. Подъ одной липой, на каменной скамьѣ, передъ бассейномъ, сидѣли Марья Александровна и читала какую-то книгу въ старомъ кожаномъ переплети. Чтеніе занимало всѣ ея мысли; она не замѣчала, какъ желтые листы съ старой липы падали на скамью и даже ей на плеча. При видѣ мужа и Тальгофа ни мало не измѣнившагося со времени послѣдняго ея съ нимъ свиданія, Марья Александровна покраснѣла и вздрогнула.
Безъ труда узнала Мери профессора и ласково привѣтствовала человѣка, котораго когда-то терпѣть не могла, котораго осмѣяла во время единственнаго съ нимъ свиданія и которому судьба судила быть невинной причиной разрыва между ней и Владиславомъ Сергѣичемъ. -- Хе, хе, хе, сказалъ графъ Павелъ Антоновичъ: я говорилъ Фонъ-Тальгофу, что ты его узнаешь въ минуту. Эти господа философы, chère Marie, открыли какую-то воду, сохраняющую ихъ отъ старости. Кто скажетъ, что Осипъ Карловичъ могъ бы имѣть сына моихъ лѣтъ, меньшую дочку, ровесницу вамъ, ma châtelaine? Я знаю генеалогію моихъ родныхъ, дорогой гость, и вы не прикинетесь мальчикомъ, хоть бы того хотѣли. Вамъ не удастся ухаживать за Мери, хоть вы и похожи на французскаго chasseur d'afrique въ вашей остроконечной фуражкѣ. Я видѣлъ вашихъ ученыхъ, они всѣ такіе. Въ Германіи я видѣлъ Канта (тутъ Марья Александровна невольно сдѣлала гримасу), видѣлъ Шлегеля въ Берлинѣ (Павелъ Антоновичъ разумѣлъ Шеллинга): Шлегель молодцоватый старичокъ, со звѣздой. Я еще не хотѣлъ вѣрить, что ему дали звѣзду за книгу о философіи. Я, впрочемъ, его книги не читалъ; я не стану представлять себя ученымъ передъ вами, дорогой гость. Съ моей Мери вы будете говорить объ учености. Видите, какую она книгу читаетъ; о, вы ее не узнаете за эти восемь лѣтъ. Она всякое утро читаетъ, одна. Возьми-ко книгу; я знаю, что это Жанъ-Батистъ, изъ павильонной библіотеки!....
Книга, однакоже, оказалась не сочиненіями Руссо, а записками госпожи д'Эпине, тѣми записками, которыя надо читать не иначе, какъ посреди сада въ ленотровскомъ вкусѣ, въ виду павильона съ сгруппированными колоннами.
"Прощайте же покуда, милый гость", опять началъ Павелъ Антоновичъ, видя, что хозяйка и Тальгофъ вступили въ дружескую бесѣду, "прощайте покудова. Потолкуйте съ ней о философіи, о Владиславъ Сергѣичѣ, общемъ нашемъ другѣ. Я васъ предупреждаю объ одномъ, сегодня я вамъ не дамъ много говорить объ ученыхъ дѣлахъ. Сегодня вы принадлежите ни мнѣ, ни Мери, а замку Штромменбергу. Вы будете пить за здоровье жителей вашего края. Мы съ вами будемъ пировать и пить здоровье благороднаго Эрнста Фонъ-Тальгофа. Ваше имя будетъ красоваться въ саду, на щитѣ. Я васъ заставлю открыть балъ съ моей женою. Если хотите спать, выспитесь поскорѣе, черезъ часъ я васъ отыщу и ужь не дамъ вамъ отдыха до разсвѣта. Прощай, Мери, толкуйте пока о вашемъ Шлегелѣ." И толстякъ поспѣшно удалился къ замку, обдумывая порядокъ обѣда и прилагая всѣ усилія, чтобы изобрѣсти нѣчто особенно грандіозное и торжественное для вечера.
Но не о Шлегелѣ и не о Жанъ-Батистѣ вступили въ бесѣду Марья Александровна и Тальгофъ, оставшись одни въ виду фигурнаго павильона, передъ свѣтлымъ овальнымъ бассейномъ, передъ цѣлой группою нереидъ и морскихъ чудовищъ, извергавшихъ голубыя струи воды, искрами разсыпавшейся при утреннемъ солнцѣ. Одна и та же мысль наполняла обоихъ, оба чувствовали потребность говорить объ одномъ, давно ими невидѣнномъ человѣкѣ. Смѣшно было бы утверждать, что Мери сохранила къ бывшему своему жениху тѣ же чувства, какія питала къ нему столько лѣтъ назадъ: восемь лѣтъ, прожитыхъ Марьей Александровной, стоили четверти вѣка и могли сгладить хоть какую сантиментальную привязанность. Но періодъ обновленія силъ, періодъ стремительнаго возрожденія къ молодости, переживаемой ею за это время, не могъ не принести съ собою воспоминаній о полу-дѣтскихъ годахъ, о полу-дѣтской привязанности. Еслибъ Мери глядѣла на давнишнія свои отношенія къ Мережину не безъ досады или не безъ чувства горести, она бы менѣе думала о молодомъ человѣкѣ, старалась бы отгонять отъ себя мысли о немъ, и, конечно, забыла бы его гораздо легче. Но, постоянно живя въ свѣтѣ, гдѣ всѣ влюбляются отъ нечего дѣлать, ведутъ свои нѣжныя дѣла очень открыто и на любовь смотрятъ съ самой легкой точки зрѣнія, владѣтельница Штромменберга была весьма далека отъ институтскихъ помысловъ и романическихъ воспоминаній. На Владислава она не сердилась и себя не обвиняла нисколько, но не могла скрыть и не желала скрывать того, что вся ея жизнь, поневолѣ, каждую минуту приводила ей на память прежняго жениха. Если не сердце ея, то весь умъ былъ въ конецъ проникнутъ умомъ Мережина. Всякій ея шагъ въ жизни былъ или указанъ или предугаданъ молодымъ человѣкомъ. Огорченная своей надменной тещей, Мери вспоминала, какъ Владиславъ не любилъ Иды Борисовны; при всякомъ промахѣ своего мужа, она краснѣя соображала шутливые отзывы молодаго человѣка о графъ Павлѣ Антоновичѣ. Гордые, ограниченные старики напоминали ей мандариновъ, о которыхъ говорилъ когда-то женихъ; нахальные молодые львы, узнанные поближе, совершенно оправдывали мнѣнія Мережина о своихъ свѣтскихъ ровесникахъ. Относительно увеселеній дѣла шли также: Марья Александровна слушала музыку композиторовъ, о которыхъ когда-то ея другъ отзывался съ любовію или съ ироніей; глядя на картины, она видѣла, что имена; ихъ писавшихъ художниковъ, онъ въ разное время упоминалъ въ разговорахъ, когда богачи стали убирать свои дома въ старомъ вкусѣ, Мери вспомнила, какъ насмѣшливо отзывался Владиславъ Сергѣичъ о неживописномъ, прозаическомъ комфортѣ, господствовавшемъ въ Петербургѣ за его время, и при этомъ предвѣщалъ возвращеніе къ старинѣ. И въ томъ, что было, и въ томъ, чего не было, съ невѣроятнымъ постоянствомъ вплеталось вліяніе когда-то любимаго юноши. Книга ли попадалась въ руки Марьѣ Александровнѣ и въ книгѣ темное мѣсто, о которомъ нѣкого разспросить было -- одинъ человѣкъ, если бы онъ былъ около, объяснилъ бы непонятую страницу. Разговоръ стариковъ касался какого-нибудь важнаго предмета, дамы и молодые люди, близкіе къ Мери, выказывали полное невѣжество и отходили зѣвая, но она вслушивалась въ рѣчь умныхъ стариковъ былаго времени и думала -- одинъ человѣкъ счелъ бы за радость объяснить мнѣ значеніе бесѣды, передо мною происходящей! Много разъ, руководясь снисходительностью свѣтскихъ обычаевъ и полною свободой, какую давалъ ей мужъ, Марья Александровна пыталась отъискать между изящной молодежью друга, товарища, собесѣдника, скажемъ слово -- постояннаго товарища жизни,-- но попытки эти только приводили ее къ одному и тому же предмету. Поперегъ дороги становился Владиславъ Сергѣичъ и своимъ насмѣшливымъ видомъ убивалъ людей, даже достойныхъ быть отмѣченными. И въ настоящую минуту, черезъ восемь лѣтъ, посреди отдыха, величавыхъ воспоминаній старины, Мережинъ явился за Марьей Александровной, сѣлъ съ ней на каменную скамью подъ старыми липами, раскрылъ вмѣстѣ съ ней ея книгу и сталъ читать съ ней вмѣстѣ, усмѣхаясь какъ Мефистофель, отъ времени сдѣлавшійся добрымъ и кроткимъ, но тѣмъ не менѣе говорившій при каждой прочитанной страницѣ: вотъ этой мысли ты не повяла, Меря, эта драгоцѣнная подробность для тебя потеряна, это поэтическое мѣсто для тебя темнѣе воды въ облакахъ; ты очень мало знаешь, хоть тебѣ далеко за двадцать лѣтъ; въ свѣтѣ не учатся поэзіи, твой добрыйпапа училъ тебя очень мало, а баловалъ слишкомъ много!
Оттого-то, въ слѣдствіе всего нами сейчасъ сказаннаго, мы нисколько не находимъ страннымъ того, что Марья Александровна, нѣсколько минутъ потолковавши съ Тальгофомъ -- о замкѣ, о тревожныхъ военныхъ слухахъ и о деревенской жизни, спросила его съ любопытнымъ, но какъ нельзя болѣе съ спокойнымъ видомъ: "скоро ли вы ждете Владислава Сергѣича, скоро ли выѣдетъ изъ деревни Владиславъ Сергѣичъ, изъ-за чего вздумалось Владиславу Сергѣичу, въ его лѣта и съ его способностями, похоронить себя вдали отъ столицы?" Послѣдній вопросъ былъ сдѣланъ безъ всякаго хитраго помысла; не смотря на давешнюю дружбу семействъ, не смотря на то, что Александръ Филипповичъ Озерскій и послѣ разрыва интересовался молодымъ Мережинымъ, Марья Александровна ничего не знала о жизни бывшаго своего жениха. Только въ первые мѣсяцы замужней своей жизни графинѣ иногда казалось, что Владиславъ, по своей восторженности, безъ сомнѣнія, совершенно убитъ разлукою и сидятъ, закопавшись въ глуши, только по причинъ змѣи, грызущей его сердце.
Съ своей стороны, Тальгофъ былъ вполнѣ убѣжденъ въ томъ же самомъ относительно Марьи Александровны -- какая женщина могла когда-либо позабыть его несравненнаго Владислава! Измѣненіе лица и худобу Мери онъ, не обинуясь, приписалъ вѣковѣчной страсти, раскаянію, грызущей змѣѣ и чему угодно, кромѣ причинъ настоящихъ. Оттого онъ сталъ было говорить съ осторожностью, щадя бѣдную страдалицу; но, къ сожалѣнію, передъ предметомъ разговора, передъ помыслами о своемъ дорогомъ другѣ, Тальгофъ не могъ долго соблюдать осторожности. Онъ затянулъ пламеннѣйшій монологъ и назвалъ своего друга необыкновеннымъ человѣкомъ, свѣтиломъ мудрости, рыцаремъ новаго времени, звѣздой своего отечества. Не смотря на преувеличенныя фразы дружескаго панегирика, Марья Александровна узнала вещи для нея новыя. Le petit Мережинъ, повидимому забытый всѣмъ свѣтомъ, вовсе не жилъ въ глуши. Онъ много путешествовалъ по дальнимъ странамъ и изъѣздилъ свой родной край по всѣмъ направленіямъ. Не смотря на частые отлучки молодаго человѣка изъ своихъ имѣній, онъ велъ дѣла свои превосходно -- состояніе его находилось въ цвѣтущемъ положеніи, которое дало ему возможность наполовину исполнить давнишній свой планъ объ устройствъ крестьянъ такимъ образомъ, чтобъ имъ не грозила опасность, въ случаѣ смерти Владислава, перейти во власть какого-нибудь беззаботнаго или безсовѣстнаго владѣльца. Все это Марья Александровна выслушала безъ особеннаго участія и почти зѣвая. "Прозой кончились оба наши романа!" съ грустной улыбкой сказала она Тальгофу. Вмѣсто отвѣта, Осипъ Карловичъ разсказалъ о томъ, какъ Мережинъ опять вступилъ въ службу, какъ онъ находился при оборонъ Севастополя и какъ онъ былъ тяжело раненъ при вылазкѣ къ непріятельской батареѣ, въ то время, какъ своими руками заклепывалъ французское орудіе.
Съ быстрой воспріимчивостью своей, еще юной, фантазіи, владѣтельница замка поняла, что для одного изъ лицъ ея бѣшенаго романа жизнь не принесла съ собой неизбѣжной прозы. При одномъ словъ "война", она съ сокрушающей ясностью сознала, что не всѣ нити, когда-то связывавшія ее съ другомъ своей молодости, перерваны окончательно. Во всей страшной и томительной прелести стало передъ ней это слово -- и дрожь пробѣжала по тѣлу Марьи Александровны, и дыханіе ея замерло, и кровь прилила къ ея сердцу. Слишкомъ два года, она всякій день слыхала про войну, видѣла людей, отправлявшихся на войну; въ настоящее время, проѣзжая по морскому берегу, разсматривала въ отдаленіи какія-то точки и знала, что то были непріятельскіе корабли, но ни разу не доводилось ей испытать хоть какое-нибудь волненіе изъ-за такихъ причинъ. Она знала, что гдѣ-то, вдали отъ нея, дѣлается что-то страшное, но тутъ кончались ея свѣдѣнія. Все вокругъ нея веселилось, думало о себѣ, говорило о военныхъ дѣлахъ скучными газетными фразами. Старички, передъ карточными засѣданіями, излагали мысль о томъ, что мы побьемъ всѣхъ и что русская грудь непобѣдима, молодые герои ѣздили въ армію на короткое время и за то получали награды; женщины и дѣвушки... но требовать отъ нихъ какихъ нибудь сильныхъ чувствъ по этой части, значило бы то же, что ожидать великихъ подвиговъ отъ дѣтей на дѣтскомъ балъ. Посреди родины, напрягавшей всѣ свои живыя силы въ неравномъ споръ, и Марья Александровна, и столичный кругъ, ею восхищавшійся, были невинными чужеземцами, дѣтьми, не понимавшими смысла дивной драмы, кипѣвшей во всѣхъ концахъ Россіи. Ни хвалитъ, ни упрекать ихъ за это нѣтъ никакой возможности: чтобъ жить жизнью своего края, скорбятъ его скорбью и веселиться его радостью, нужно много условій, почти невозможныхъ при сидѣньи въ одной и той же столицѣ, при томъ отсутствіи всѣхъ національныхъ сторонъ характера, неминуемомъ послѣдствіи нашей свѣтской исключительности.
Тальгофъ говорилъ много; его запутанная манера изложенія, согрѣтая чувствомъ, имѣла въ себѣ много увлекательнаго, но Марья Александровна его не слушала, потому что не могла слушать. Будто какая-то невѣдомая область открылась передъ нею, для нея разомъ выяснилась причина, по которой все вокругъ нея волнуется столько времени, та причина, изъ-за которой люди бросаютъ свое состояніе, своихъ женъ и матерей, прощаются съ тихими радостями жизни и бѣгутъ туда, гдѣ льется кровь, гдѣ дрожитъ земля, гдѣ смерть глядитъ имъ въ глаза каждую минуту. Въ той буръ огня и крови, куда мечты ея унеслись вслѣдъ за бывшимъ женихомъ энтузіастомъ, двигались, боролись и погибали тысячи людей, подобныхъ Владиславу, сотни тысячъ людей совершенно такихъ же, какъ Мережинъ, какъ она, какъ ея мужъ, какъ эти пѣхотные и артиллерійскіе офицеры, что вчера съ ней вмѣсто обѣдали. "Ужасно, ужасно!" думала Марья Александровна,-- "это ужасно; но въ этомъ ужасѣ жизнь, передъ которой моя праздная, ни для кого не нужная, утомительная для меня самой жизнь -- ни что иное, какъ жалкій призракъ. И я могла думать, что можетъ быть для Владислава еще не умерла намять обо мнѣ, что онъ иногда съ грустнымъ чувствомъ вспоминаетъ о привязанностяхъ своей первой молодости. Зачѣмъ я это думала и даже некогда испытывала оттого какое-то удовольствіе? Мы разошлись въ разныя стороны, и я одна снесла на себѣ всю тягость жизни. Онъ живетъ, онъ счастливъ, онъ ходитъ по землѣ не напрасно. Его любятъ, его ждутъ на родинѣ, я сама, послѣ восьми лѣтъ, рѣдкій день о немъ не вспоминаю. A моя жизнь.... а моя будущность.... а мои привязанности?..."
-- И письма эти, между тѣмъ говорилъ Осипъ Карловичъ, мы взирая на всѣ препятствія, доходили до меня такъ часто, какъ только можно ожидать было,-- при этомъ философъ прослезился, отеръ глаза и вынулъ изъ кармана пачку тонкихъ листковъ, мѣстами разорванныхъ, мѣстами испачканныхъ и по всему выказывавшихъ частое пребываніе въ рукахъ.