-- Не стоитъ,-- кисло возразилъ Локтевъ: -- все это очень удобно дѣлать и въ Петербургѣ.
V.
Мы не беремся рѣшать, были ли правы Локтевъ и его пріятели относительно отношеній Марьи Александровны Тальгофъ фонъ Штромменбергъ къ ротмистру Григорію Михайловичу Доляновичу. Свѣтъ имѣетъ свои обычаи и кодексы, свои остракизмы и индульгенціи, въ которыхъ мы разумѣемъ весьма немного. Можетъ быть, Мери, благодаря своему свободному положенію, была когда-нибудь близка къ красивому молодому человѣку; можетъ быть, свѣтъ ошибался такъ, какъ онъ часто ошибается въ подобныхъ случаяхъ, для насъ ясно только одно: не Доляновичъ пробудилъ въ Марьѣ Александровнѣ, за этотъ вечеръ, то завидное волненіе, которое однакоже онъ имѣлъ основаніе принять на свой собственный счетъ. Доляновичъ, почти постоянно проживавшій въ Петербургѣ, занимавшійся долгое время не столько службою, сколько граненіемъ мостовой и всякаго рода увеселеніями, открыто сознавался въ томъ, что отчаянно влюбленъ въ Марью Александровну: далѣе не шли его сознанія. Въ свою очередь, и молодая женщина слишкомъ хорошо знала о чувствахъ Доляновича. Григорій Михайловичъ не имѣлъ еще двадцати-четырехъ лѣтъ, однакоже онъ никакъ не принадлежалъ къ разряду юношей, которыхъ прилично ласкать лишь передъ большими вечерами, для пробужденія въ нихъ танцовальной неукротимости. Его звали un jeune homme acompli, и не понапрасну. Онъ былъ даже слишкомъ совершенъ, и находились люди, утверждавшіе, что Доляновичъ погибаетъ отъ изобилія достоинствъ. Молодой человѣкъ былъ воспитанъ и выдержанъ превосходно, по-крайней-мѣрѣ въ блестящемъ и артистическомъ смыслѣ воспитанія. Онъ былъ хорошъ собой и уменъ, умѣлъ оказываться вездѣ полезнымъ, вездѣ любезнымъ, вездѣ необходимымъ. Запасъ маленькихъ талантовъ, которыми обладалъ Доляновичъ, могъ бы украсить собой десять вашихъ молодыхъ людей, къ сожалѣнію не обладающихъ почти никакими талантами. Онъ рисовалъ портреты и каррикатуры, пѣлъ и импровизировалъ на фортепьяно, игралъ на домашнемъ театрѣ съ рѣдкимъ искусствомъ, могъ судить о картинахъ и даже о книгахъ, зналъ нѣсколько языковъ. За границей онъ былъ полгода и въ эти полгода успѣлъ объѣздить всю Европу, кромѣ Испаніи и Турціи; въ дѣйствующей арміи онъ провелъ двѣ недѣли съ какимъ-то порученіемъ, но дрался, былъ раненъ и получилъ награду. Въ Севастополѣ провелъ онъ всего одинъ день, а разсказывать о Севастополѣ могъ двое сутокъ сряду, ничего не прибавляя и только искусно группируя все имъ подсмотрѣнное, и въ особенности слышанное. Было еще одно обстоятельство, въ слѣдствіе котораго Григорій Михайловичъ, юноша рода не очень знатнаго и состоянія вовсе не огромнаго, былъ принятъ въ лучшемъ кругу столицы и извѣстенъ въ лицо каждому ея жителю. Какъ и Ноздревъ, онъ былъ достоинъ зваться человѣкомъ историческимъ, ибо имѣлъ въ свою жизнь двѣ или три исторіи, изъ которыхъ всегда отлично выпутывался. Исторіи, про которыя говоримъ мы, могли пригодиться въ любой романъ -- тутъ было все: и пылкая молодость, и необузданность страстей, и какая-нибудь чужая жена, а затѣмъ Кавказъ, примѣрная служба, прощеніе и возвращеніе въ Петербургъ посреди лучей славы. Услыхавши одну изъ исторій въ такомъ родѣ, Марья Александровна отличила Доляновича передъ другой молодежью, стала встрѣчаться съ нимъ часто и охотно, не измѣнила своихъ къ нему отношеній даже и тогда, когда болтуны стали выводить невыгодныя для нея заключенія и лишиться невозмутимому спокойствію ея мужа.
Въ ночь своего прибытія водъ средневѣковую кровлю замка Штромменберга, Доляновичъ былъ живѣе, чѣмъ когда-либо. Всюду привыкшій къ первымъ ролямъ, онъ тотчасъ же перезнакомился съ молодежью, склонилъ всѣхъ танцовать до разсвѣта, съ Марьей Александровной на первыхъ порахъ говорилъ весьма немного, и только черезъ полчаса или черезъ часъ, подсѣвшій къ ней безъ особливой поспѣшности, засыпалъ хозяйку самыми веселыми рѣчами, шутками и разсказами. Марья Александровна очень хорошо звала причину, отъ которой такъ радуется юноша, и -- странное дѣло! эта радость ее сердила, волновала до глубины души, поселяла въ ней какое-то тяжкое отвращеніе. Отвѣты ея мало-по-малу дѣлались насмѣшливыми, но ея насмѣшливость только еще болѣе оживляла гостя.
-- Вы ждете отъ меня похвалъ замку вашему,-- между прочимъ говорилъ Доляновичъ. Онѣ вамъ надоѣли, а вы однако ихъ ждете. Замокъ вашъ очень хорошъ,-- для нашего климата. Въ хорошемъ голландскомъ домикѣ болѣе картинъ и тонкой старины, нежели во всей вашей крѣпости. Все-таки перевезите ее въ Петербургъ, со стѣнами и съ воротами. Перевезите ее затѣмъ, чтобъ хорошенько огорчить лучшихъ пріятельницъ вашихъ.
-- Зато вы далеки отъ огорченія,-- разсѣянно сказала Марья Александровна: васъ нельзя узнать въ этотъ вечеръ,-- вы счастливы, какъ будто послѣ военной побѣды.
-- Оттого-то мнѣ и тяжело видѣть, что у васъ не веселятся какъ слѣдуетъ. Такъ ли надобно вести себя людямъ, поселившимся въ замкѣ, который завтра можетъ разрушиться отъ старости? Отчего эти господа не одѣнутся рыцарями? почему вы не придумаете какого нибудь турнира? Дайте мнѣ carte blanche, Марья Александровна. Я хочу быть церемонимейстеромъ, распорядителемъ здѣшнихъ увеселеній. Даете ли вы мнѣ разрѣшеніе?
-- Пожалуй, если вы не соскучитесь и не уѣдете завтра.
-- Я никогда не уѣду,-- мнѣ дано порученіе въ этой губерніи. Я чувствую потребность веселиться, какъ сумасшедшій; у васъ есть павильонъ во французскомъ вкусѣ, объ этомъ мнѣ уже сказано. Завтра вы даете балъ въ костюмахъ, въ этомъ павильонѣ. Я перерою старый гардеробъ замка. Завтра мы всѣ будемъ аббатами и маркизами.
-- Это трудныя роли для вашего времени, замѣтила хозяйка.