На крики больнаго, но очевидно свирѣпаго пріѣзжаго, выбѣжала часть прислуги, оставшейся при замкѣ. Сѣдой дворецкій явился первый, и въ свою очередь вскрикнулъ, увидя нежданнаго посѣтителя.
Но гостю уже было не до прислуги и не до изъявленій почтенія, съ которымъ забѣгали около него люди. Глаза его остановились на крыльцѣ бѣлой башни, крыльцѣ, такъ недавно украшенномъ бѣлыми фигурными воротами, золотой надписью, головками амуровъ, изваяніями рыцарей, цвѣтами, акантовыми листьями, щитами и арабесками. Ни воротъ, ни украшеній уже не было видно; почернѣвшій кирпичъ и желѣзныя скобы, одни показывали мѣсто прежней великолѣпной двери. Даже дубовая лѣстница, ведущая въ нѣмецкій замокъ, куда-то исчезла, на ея мѣстѣ торчали голыя бревна, кое-гдѣ прикрытыя досками, на этихъ доскахъ утверждались сходни: въ рыцарскую залу приходилось входить какъ въ какой-то недостроенный сарай!
-- Кто это сдѣлалъ? кто смѣлъ это сдѣлать! что все это значитъ? я убью тебя, бездѣльникъ! съ отчаяніемъ воскликнулъ пріѣзжій старикъ, и притянулъ къ себѣ сѣдаго дворецкаго, схватившись костлявыми пальцами за пуговицу на его кафтанѣ.
Но сѣдой прислужникъ самъ чуть не плакалъ, глядя на все опустошеніе; онъ жилъ и родился въ замкѣ, никуда не ѣздилъ изъ замка и конечно не протянулъ бы самъ святотатственную руку, безъ посторонняго приказанія. "Графиня? Марья Александровна?" задыхаясь спросилъ у него старикъ, въ которомъ вся прислуга давно уже узнала барона Антона Конрадовича Тальгофа фонъ-Штромменберга.
На послѣдній вопросъ пріѣзжаго, и старшіе, и младшіе чины изъ прислуги отвѣчали унылымъ молчаніемъ, послѣдній мальчишка въ домѣ зналъ, что самъ Павелъ Антоновичъ не былъ способенъ сдѣлать того, что вокругъ ихъ дѣлалось. "Послать эстафету за сыномъ", сказалъ старый графъ, обращаясь къ дворецкому. "Сказать, чтобъ онъ ѣхалъ одинъ, безъ жены и безъ Иды Борисовны. Ведите меня по заламъ. Мнѣ больше не придется выѣхать отсюда. Старая сказка говоритъ правду. Нечего пучить глаза, дураки. Ведите меня по замку."
Марья Александровна дѣйствительно поступила съ замкомъ такъ, какъ многія женщины, ей подобныя, поступаютъ съ живыми существами мужскаго пола, имѣвшими несчастье обратить на себя минутную привязанность такихъ женщинъ. Древній Штромменбергъ, гдѣ провела она едва ли не лучшій мѣсяцъ своей жизни, гдѣ ея здоровье возстановилось, гдѣ душа ея снова узнала добрые помыслы и, можетъ быть, возрожденіе любящихъ способностей, былъ преданъ расхищенію, униженъ, опозоренъ, лишенъ почти всей прелести. Все, что могло обратить на себя вниманіе петербургскихъ любителей великолѣпія, все, что собиралось вѣками, было неразлучно съ исторіей замка, заимствовало свою прелесть отъ своего съ нимъ сродства, все это было снято, выломано изъ стѣнъ, разобрано, сложено въ груды, увезено на телегахъ, прикрытыхъ рогожами. Лица, наблюдавшія за опустошеніемъ, были выбраны отлично, они знали толкъ въ старинѣ, не питая къ ней малѣйшаго уваженія. Въ пустынныхъ залахъ остались только стѣны и картины безобразной работы, каждый шкафъ съ какой-нибудь рѣзьбой, былъ вывезенъ, каждая дверь, замѣчательная по отдѣлкѣ, снята и отправлена изъ замка. Въ арсеналѣ остались пара перержавѣвшихъ латъ и оружіе новаго времени, во французскомъ павильонѣ гобеленовскіе ковры были срѣзаны, книжные шкафы рококо вынуты, а книги раскиданы по полу безо всякаго вниманія. Страшными черными пятнами испещрялась портретная галлерея, все замѣчательное по живописи исчезло, оставивши послѣ себя глухія мѣста, со стѣны глядѣвшія страшнѣе черепа или скелета. Покойная баронесса Доротея, изображенная пастушкою, осталась на своемъ мѣстѣ, но рядомъ висѣвшаго съ ней портрета не было видно. На мѣстъ, гдѣ когда то красовалось изображеніе самого Антона Конрадовича, глядѣлъ черный четырехъ-угольникъ стѣны, съ отбитой штукатуркой и оскалившимися кирпичами. Эта черная пустота глядѣла страшнѣе всѣхъ остальныхъ пятенъ.
Задыхаясь отъ волненія, бормоча бранныя слова сквозь зубы, шатаясь и толкая людей, державшихъ его подъ руки, бѣдный старикашка быстро обошелъ всѣ опустошенныя комнаты, одну за другою. Домашній медикъ, сопровождавшій возвратившагося инвалида въ особомъ экипажѣ, напрасно уговаривалъ его успокоиться, беречь себя отъ усиленныхъ жестовъ, принять капли и отдохнуть въ одной изъ комнатъ, безъ вниманія оставленныхъ грабителями.
-- Оставьте меня, грозно сказалъ ему старый графъ:-- передо мной лгать нечего, я знаю, что въ этомъ домѣ со мной все кончится. Я еще доживу до пріѣзда Павла, больше мнѣ ничего не надобно. Я лишу его наслѣдства. Терпѣніе мое лопнуло. Я знаю, что онъ помирился съ Тальгофами, знавшими его отца воромъ и бездѣльникомъ. Я знаю, что онъ заложилъ имѣнія и строитъ дворцы въ Петербургѣ. Я знаю, что эта сумасшедшая женщина намѣрена пустить по міру всѣхъ Штромменберговъ. Я знаю, что она не почитаетъ матери своего мужа. Только этого послѣдняго оскорбленія я не ждалъ и не предвидѣлъ. Я не умру ни сегодня, ни завтра, я еще проживу до пріѣзда сына!
Докторъ, не зная какими доводами укротить огорченнаго старца, покачалъ головою, будто изъявляя сомнѣніе въ справедливости его послѣдней фразы. Этотъ жестъ, ближе всего показывавшій печальное положеніе паціента, заставилъ Антона Конрадовича вздрогнуть, поблѣднѣть и опомниться. Но въ это время, среди сосѣдней комнаты, раздался стукъ молотка и шаги рабочихъ, повидимому ничего не знавшихъ о пріѣздъ старика и спокойно занимавшихся своимъ дѣломъ за черной дубовой дверью.
Этого шума было достаточно для того, чтобы довести пріѣзжаго до послѣднихъ пароксизмовъ бѣшенства. Оттолкнувши слугъ, его поддерживавшихъ, старый баронъ бодро кинулся къ двери, отворилъ ее на отмашь и бросился впередъ, на рабочихъ.