-- Не сторожемъ же я къ тебѣ приставленъ, отвѣчалъ Владиславъ Сергѣичъ, засмѣявшись, и лошади тронулись.
Оба товарища въ послѣдній разъ взглянули на бѣлую башню замка Штромменберга, торжественно выглядывавшую изъ-за зелени отдаленныхъ, вѣковыхъ деревьевъ. Обоимъ сдѣлалось грустно, оба на время подумали объ одной и той же женщинѣ.
Почти весь этотъ день Марья Александровна, изнуренная двумя безсонными ночами, спала въ своемъ павильонѣ. Большая часть гостей разъѣхалась, ихъ напугала близость непріятеля и отдаленная пальба, которая иногда слышалась со стороны моря. На утро однако прибыли утѣшительныя вѣсти изъ Р.... Непріятельскій флотъ не предпринялъ ничего важнаго, и часть его уже направилась къ выходу изъ Балтійскаго моря.
Ночи темнѣли. Ясная, здоровая осень наступила во всей своей живительной прелести. Графъ Павелъ Антоновичъ строилъ планы самой долгой, веселой vie de château въ кругу нѣсколькихъ семействъ, заранѣе приглашенныхъ изъ Петербурга. Но планы его были разрушены капризомъ Марьи Александровны. Она объявила мужу, что замокъ ей надоѣлъ, что деревенская жизнь ей вредна, и что пора опять явиться въ городъ, гдѣ уже начались зимнія собранія. Павелъ Антоновичъ только замѣтилъ. "Я говорилъ тебѣ, что все это не долго продолжится", и скрѣпя сердце, сталъ готовиться къ отъѣзду.
Вмѣстѣ съ супругами, изъ замка исчезла часть лучшихъ картинъ и древнихъ вещей, на которыя мода все сильнѣй и сильнѣй начинала распространяться въ столицъ. Зимой прибыли въ замокъ два архитектора, оглядѣли всѣ его сокровища, составили имъ списокъ и уѣхали, сказавши, что скоро опять пріѣдутъ.
Марья Александровна сообщила мужу, что никогда не будетъ жить въ его скучной крѣпости, ни лѣтомъ, ни весной, ни осенью.
V.
Наступала весна, наступала весна 185* года. Марья Александровна веселилась по обыкновенію, но большихъ пріемовъ не дѣлала, потому что жила съ мужемъ въ небольшомъ домѣ Александра Филипповича, около же огромнаго дома графа Штромменберга, гдѣ еще прошлую зиму совершались многолюдныя пиршества, стояли лѣса и унылаго вида заборы. По городу ходили слухи о томъ, что домъ отдѣлывается заново и наполняется драгоцѣнностями, способными удивить Петербургъ, ничему не дивящійся. Особы, когда-то гостившія въ замкѣ Штромменбергъ, не противорѣчили слухамъ, о замкѣ же не любили толковать, при распросахъ отвѣчая какъ-то сухо и тѣмъ выказывая несомнѣнную зависть. По всему видно было, что слабая оппозиція графа Павла Антоновича относительно перевозки вещей изъ Штромменберга въ петербургскій домъ, сокрушилась передъ прихотью капризной супруги. Впрочемъ, въ семействѣ Павла Антоновича все обстояло благополучно, только объ отцѣ графа, проживавшемъ за границею, ходили слухи, которыхъ должно было ожидать. По послѣднимъ извѣстіямъ, баронъ Антонъ Конрадовичъ, изнуренный наслажденіями и наконецъ уступившій старости, сталъ слабымъ, мнительнымъ, тосковалъ по родинѣ и ждалъ только погоды потеплѣй, чтобы довезти свое изможденное тѣло домой, по сосѣдству къ фамильному склепу всѣхъ Тальгофовъ фонъ-Штромменберговъ.
Если въ Петербургъ было весело, за то въ почтенномъ старикѣ-замкѣ, съ которымъ читатель успѣлъ познакомиться, все дышало уныніемъ. Наружныхъ перемѣнъ повидимому не произошло никакихъ, но еще подъѣзжая къ вѣковому палаццо, внимательный путникъ могъ догадаться, что въ немъ не все ладно. Не было вокругъ замка Штромменберга той тишины, которая такъ идетъ къ величавымъ зданіямъ. Французскій павильонъ занятъ былъ какими-то пріѣзжими господами, рабочіе, набранные отовсюду, не могли помѣщаться въ просторныхъ флигеляхъ и соорудили себѣ сарайчикъ недалеко отъ воротъ, обозы тянулись по дорогѣ, въ пустыхъ залахъ раздавались стуки топоровъ и торопливая бѣготня людей. Дворецкой и его жена, кастелянша, напоминавшая портреты Жерарда Дова, не осушали глазъ и пророчили какую-то скорую бѣду для семейства. Неизвѣстно кѣмъ изобрѣтенная легенда о связи сокровищъ замка съ участью его владѣтелѣй, ходила по всему околодку, старики качали головами, дѣвушки боялись подъ вечеръ гулять около замка и самъ старый пасторъ избѣгалъ говорить о графѣ Павлѣ Антоновичъ; по парку же никогда никто не ходилъ и не ѣздилъ.
Весенніе сумерки ложились сирой свинцовой массой на безлиственныя вершины деревьевъ, на снѣговыя поля и на бѣлую башню замка Штромменберга, когда около эспланады строенія остановился огромный дорожный дормезъ, притащенный выбивишмяся изъ силъ маленькими лошадками. Апрѣль мѣсяцъ стоялъ въ половинѣ, дороги грозились сдѣлаться непроходимыми, повозки, всегда находившіяся передъ главнымъ въѣздомъ, нагружались съ особенной торопливостью, оттого никто изъ прислуги или рабочихъ людей не обратилъ вниманія на подъѣхавшую карету. Лакей отворилъ дверцы и по этому случаю обнаружилъ внутри экипажа цѣлую гору подушекъ, шубы, мѣховыя одѣяла и посреди всего этого, крошечное, худое, блѣдное лицо старика, съ недоумѣніемъ глядящаго на все, вокругъ происходившее и въ особенности на одну повозку, изъ которой выглядывала худо запакованная рыцарская каска. Когда старика вытащили изъ-подъ шубъ, его укрывавшихъ, и съ нѣкоторымъ трудомъ провели къ подъѣзду, держа подъ руки, онъ вдругъ остановился, приложилъ руку къ глазамъ, взглянулъ передъ собою и крикнулъ дрожащимъ отъ негодованія голосомъ: "что тутъ дѣлается? гдѣ люди? Эй, вы, бестіи, дьяволы, Густавъ! Иванъ! Вильгельмина! "