-- Ѣдемъ сейчасъ же, сказалъ онъ ему, все это лѣто прошло въ фальшивыхъ тревогахъ. Если не было серьознаго дѣла, я берусь тебя выручить.
-- Нѣтъ, я остаюсь, отвѣтилъ молодой человѣкъ, высвободивъ свою руку и подходя къ балкону. Я не могу ѣхать съ тобой, я не могу оторваться отъ этого замка.
Владиславъ Сергѣичъ поглядѣлъ на своего товарища, какъ на помѣшаннаго.
-- А! быстро сказалъ Доляновичъ, угадавши чувства своего собесѣдника:-- тебѣ должно быть не приходилось видѣть такихъ приключеній, мой разсудительный Владиславъ Сергѣичъ? Тебѣ, кажется, никогда не приходилось глядѣть на человѣка, запутаннаго, обманутаго, доведеннаго до изступленія капризомъ модной красавицы... такъ ты можешь поглядѣть на меня, оно интересно для наблюдательнаго философа. Эта женщина, говорю тебѣ, какъ родному брату, сама отличила меня въ ту пору, когда я не смѣлъ поднять моихъ глазъ до ея сіяющей особы; она сама искала моего общества, она сама сдѣлала первые шаги въ нашемъ сближеніи. Дерзкое слово про нее, которое тебя такъ поразило вчера вечеромъ, не было хвастливымъ словомъ, съ моей стороны... въ моемъ положеніи людямъ не до хвастовства, это ты самъ знаешь. Она дала мнѣ права, сдѣлала меня своимъ рабомъ лакеемъ, до той минуты, когда прихоть пропала и смѣнилась новой прихотью... а потомъ сказала мнѣ тоже, что когда-то говорила десяти дуракамъ въ моемъ родѣ: "разстанемся безъ шума, не надоѣдайте мнѣ, оттого, что мнѣ не до вашихъ страданій". Такъ бывало до меня, это тебѣ скажетъ всякій въ городѣ. И дураки отходили съ почтеніемъ... только я, послѣдній дуракъ, этого сдѣлать не въ силахъ. Я чувствую, что вся моя жизнь кинута подъ ноги этой женщинѣ, я чувствую, что не могу ее разлюбить и оставить. Она теперь только догадалась, что затѣяла игру слишкомъ страшную, а игра только что начинается...
И какъ бы въ противуположность своей энергической рѣчи, бѣдный юноша кинулся на скамью около балкона, и закрылъ лицо руками. Грудь его судорожно подымалась, безвыходное отчаяніе сказывалось въ малѣйшихъ движеніяхъ малышка, еще недавно такъ красиваго, смѣлаго и самоувѣреннаго.
-- Чего же ты дожидаешься, Владиславъ Сергѣичъ, началъ онъ снова, приподнявъ голову и поглядѣвъ на Мережина, стоявшаго противъ него въ задумчивости:-- вѣдь я сказалъ, что не въ силахъ ѣхать съ тобой! Поѣзжай одинъ, не теряй времени, ты дѣлаешь хорошо, что ѣдешь отсюда. Можетъ быть и тебѣ жалко разстаться съ женщиной, которая когда-то любила тебя... можетъ быть и теперь она чувствуетъ прихоть къ прежней поръ?.. Ты, пожалуй, и въ самомъ дѣлѣ готовъ думать, что съ ея стороны эта тоска по тебѣ, это минутное возрожденіе молодыхъ помысловъ -- совершенная правда? Не вѣрь ей, Владиславъ Сергѣичъ, она обманщица и обманщица самая опасная, она сама себѣ вѣритъ, обманывая людей, ей понравившихся! Я понялъ это черезъ долгія страданія, черезъ признанія многихъ людей, моихъ предшественниковъ, а ихъ много, и долго станутъ они помнить о твоей бывшей невѣстѣ. Я знаю, она еще рисуется передъ тобою, какъ прежняя непорочная, оригинальная, еще не вполнѣ погибшая дѣвушка... Съ тихъ поръ прошло восемь лѣтъ, Владиславъ Сергѣичъ! Эта женщина, вѣрь мнѣ, и умомъ и безнравственностью, старѣе вдвое. Она слишкомъ долго топтала ногами всѣ лучшія стороны жизни, за то и дошла до послѣдней степени женскаго разочарованія, до игры людьми, до забавы любовью... Она теперь увлечена воспоминаніями своей молодости, и ты играешь для нея роль героя, и она утѣшается дѣвическими воспоминаніями, и ей радостнымъ кажется на время забыться за исторіей прошлыхъ годовъ. Не вѣрь ей, Владиславъ Сергѣичъ, все это вздоръ, она обманетъ и себя, и тебя, только сама не потерпитъ отъ этого, а тебя истощитъ, измучитъ и потомъ откинетъ прочь съ утомленіемъ. Только едва-ли ты будешь способенъ тогда отойти отъ нея безъ тревоги. У этой женщины много тайнъ, которыя покуда тебѣ неизвѣстны. Ты видишь, что я, почти ненавидя ее и не ожидая себѣ ничего хорошаго, не въ силахъ отойти отъ нея, хотя на сутки очутиться тамъ, гдѣ велитъ мнѣ быть долгъ совѣсти, условія теперешняго тяжелаго времени... Кажется, никто не звалъ меня дуракомъ, трусомъ, а я, какъ дуракъ и жалкій трусъ, не хочу ѣхать съ тобою... Или все это ничего не значитъ? Или тутъ виновата одна моя пустая голова, а не отчаянная страсть, въ которую поровну входятъ и любовь, и ненависть къ одной и той же женщинъ...
Владиславъ Сергѣичъ давно уже подалъ знакъ ямщику и экипажъ его давно уже подъѣхалъ къ павильону. Долго бы еще говорилъ бѣдный Доляновичъ о своихъ чувствахъ къ Марьѣ Александровнѣ, долго бы протянулась его печальная исповѣдь, еслибъ на серединѣ признаній, старшій товарищъ не подошелъ къ нему съ видомъ смѣлымъ и рѣшительнымъ. Еще разъ взявши Григорія Михайловича за руку, Мережинъ приподнялъ его со скамьи, и повелъ прочь отъ балкона.
-- Доляновичъ, въ то же время сказалъ онъ молодому человѣку:-- все, что ты говоришь теперь, очень умно и трогательно, но я прошу тебя вспомнить, когда и въ какую минуту позволяешь ты себѣ болтать цѣлый часъ о дѣлахъ своего сердца. Я не могу ждать долѣе, а послѣ того, что я узналъ о твоемъ порученіи, безъ тебя я не уѣду въ P.... Если тревога пустая и дѣло твое устроится, черезъ двое сутокъ ты будешь опять въ замкѣ. Я сильнѣе тебя вдвое, со мной слуга, который можетъ насъ обоихъ запихать въ коляску и довезти до крѣпости въ полной сохранности. Надѣюсь, что ты меня не заставишь поднять гвалтъ и увести тебя, какъ мальчика. Ты любишь привязывать руку, которая у тебя вовсе не ранена, но я хорошо помню, какъ подъ Альмою выводилъ ты свою раненную лошадь изъ-подъ выстрѣловъ. За это я тебя люблю, и не дамъ тебѣ пропасть отъ пустой, хотя и отчаянной страстишки. Садитесь, Григорій Михайловичъ, прибавилъ Мережинъ, дружески ударивъ по плечу молодаго человѣка:-- садитесь и закутайтесь моей шинелью. Со станціи мы напишемъ вѣжливую записку нашимъ хозяевамъ, а теперь времени терять нечего. Вспомните, что за сто верстъ отъ насъ, можетъ быть, горитъ городъ и мертвые трупы валяются по берегу. Садись сейчасъ же, исторію твою до слушаемъ мы дорогою.
Нельзя не сознаться, что во всей описанной нами сценѣ, Владиславъ Сергѣичъ поступилъ, какъ слѣдуетъ человѣку, умѣющему распорядиться людьми и хорошо извѣдавшему натуру людскую. Ни доводы, ни даже насиліе не сдѣлали бы ничего съ Доляновичемъ за пять минутъ назадъ, до его горькихъ рѣчей о Марьѣ Александровнѣ и его къ ней отношеніяхъ. Но когда эта молодая, нервная натура уходила себя какъ слѣдуетъ, когда за ослабленіемъ напряженной и отчаянной рѣчи пришла минута понятнаго изнуренія, съ Доляновичемъ можно было поступить какъ съ мальчикомъ. Рѣшимость его пропала, сердце забилось ровнѣе, разсудокъ началъ вступать въ свои права, голосъ военной чести и понятная неохота къ новой и довольно постыдной служебной исторіи, заговорили сильнѣе.
Доляновичъ безпрекословно сѣлъ въ повозку, и какъ настоящій школьникъ даже робко сказалъ Мережину: "А изъ Р..... если все хорошо, ты меня скоро выпустишь?"