Сначала такой странный и нерушимый приговоръ свѣта сердилъ меньшаго Самборскаго; но, войдя въ лѣта, Викторъ Арсеньевичъ сталъ даже имъ утѣшаться. Она, понялъ, что считаться чудакомъ бываетъ иногда полезно и всегда спокойно; уразумѣвъ же сказанную истину, сталъ немного рисоваться въ своихъ идеяхъ и поступкахъ. Поддразнивать и слегка затрогивать людей всегда пріятно, а нашъ Викторъ Арсеньевичъ, кромѣ-того, былъ несомнѣнно уменъ, отчасти самолюбивъ и вполнѣ зналъ себѣ цѣну. Ему стало весело, входя въ ту или другую гостиную, говорить самому себѣ: "всѣ эти люди скорѣе нуждаются во мнѣ, нежели я въ нихъ". Слушая разсказы о стѣсненномъ положеніи одного родственника, о разстроенныхъ дѣлахъ другаго, она, сталъ думать не безъ гордости: "мои дѣла блистательны; я богатъ". Отъ такихъ мыслей нетрудно было перейдти къ изустному ихъ изложенію. Викторъ Арсеньевичъ, доживъ до тридцати лѣтъ, пріобрѣлъ нѣсколько коньковъ, съ которыхъ сбить его было трудно. Онъ любилъ подсмѣиваться надъ петербургскими увеселеніями и столичною роскошью, началъ насмѣшливо отзываться о домахъ, гдѣ его любили и ловили какъ выгоднаго жениха. Онъ ужь находилъ наслажденіе въ толкахъ про чужія дѣла, если они были запутаны и рознились съ его собственными. Чаще прежняго сталъ нашъ пріятель являться въ столицу и заживался въ ней все долѣе и долѣе. Таковъ человѣкъ, даже самый добрый и умный: онъ всегда любитъ озадачивать другихъ и рисоваться передъ другими; въ немъ всегда есть частица актёра, и оттого онъ не можетъ жить безъ зрителей.
Былъ еще конёкъ у эксцентричнаго Виктора Арсеньевича: женитьба и женщины. Объ этомъ предметѣ онъ любилъ говорить очень-много и говорилъ хорошо, вставляя въ свою рѣчь импровизаціи противъ блѣдныхъ, избалованныхъ, ничего-несмыслящихъ въ хозяйствѣ, неразвитыхъ умственно, но до изступленія тщеславныхъ дѣвицъ. Викторъ Арсеньевичъ считался отличнымъ женихомъ, и чѣмъ усерднѣе матери семействъ за нимъ ухаживали, тѣмъ неподатливѣе и угрюмѣе становился предметъ ихъ исканій. Онъ съ охотой развивалъ свои теоріи жизни женатыхъ, и, слушая разсказы о неравныхъ бракахъ, всегда принималъ сторону обвиняемыхъ. Но его словамъ, только въ сельской тиши, только въ маленькихъ городкахъ, только посреди небогатыхъ и патріархальныхъ семействъ человѣкъ, ищущій счастія въ бракѣ, могъ отъискать себѣ милую и любящую сожительницу. А между-тѣмъ уѣздныя барышни и дочери деревенскихъ его сосѣдей вовсе ему не нравились: съ идеаломъ чистоты, добра и простоты, витавшимъ въ воображеніи нашего пріятеля, видимо не улаживалась никакая дѣйствительность. Что же заставляло его и въ деревнѣ и въ Петербургѣ посѣщать домы, обильные невѣстами, знакомиться съ дѣвицами сколько-нибудь-сноснаго вида и толковать о своихъ планахъ съ братомъ, друзьями, тётками и даже другими особами, къ его дѣламъ непричастными? Роль мизантропа и обличителя свѣтскихъ слабостей видимо нравилась нашему герою, а, сверхъ-того, ему было скучно, между-тѣмъ, какъ въ душѣ таилось много любви и много способности къ счастію.
Отдѣливъ себя отъ массы общества и выказавъ нѣкоторую независимость духа, Викторъ Арсеньевичъ самъ наложилъ на себя обязанность быть благоразумнѣе своихъ друзей и родственниковъ. Онъ сталъ еще усерднѣе заниматься своимъ имѣніемъ, устроивать нововведенія -- не щегольскія, но основанныя на практикѣ хозяйства. Хозяйство его прославилось и сдѣлалось образцомъ для сосѣдей. Въ сношеніяхъ пріятельскихъ и сосѣдскихъ, эксцентрическій человѣкъ оказывался существомъ простымъ и негордымъ, услужливымъ, умнымъ и всѣми уважаемымъ. Въ его домъ ѣздили сосѣди съ женами и даже дочерьми, всякій тамъ веселился и дѣлалъ, что хотѣлъ, не стѣсняя радушнаго хозяина. Всѣ просьбы товарищей по уѣзду Викторъ Арсеньевичъ исполнялъ съ полной готовностью и съ равнымъ спокойствіемъ -- шло ли дѣло о ссудѣ книги, о займѣ денегъ для изворота по хозяйству, объ опредѣленіи ли дѣтей въ училища, или о пріисканіи мѣста какому-нибудь недорослю. Но, несмотря на день, полный занятій, несмотря на близость столицы, не взирая на посѣщенія сосѣдей, Викторъ Арсеньевичъ, переступивъ роковый годъ своей жизни, стоя на знаменитомъ mezzo del'cammi'n di nostra vita (въ наше время mezzo del cammin надо считать въ тридцать, а не въ тридцать-пять лѣтъ, какъ прежде считали), началъ скучать и грустить, тяготиться своимъ одиночествомъ, чаще прежняго ѣздить въ Москву и Петербургъ...
II.
Наступленіе поздней осени всегда бываетъ временемъ кризиса для сельскихъ жителей. Охота прекращается; въ домахъ начинаетъ гулять вѣтеръ; дурная дорога полагаетъ конецъ выѣздамъ и прогулкамъ; аппетитъ становится ничтожнымъ. Въ эти тяжкіе дни не одинъ философъ, еще недавно-хвалившій сельское уединеніе и готовый всю свою жизнь пролежать на лонѣ природы, мчится вдаль отъ хозяйственныхъ занятій. Осенью 18... года великая тоска напала на Виктора Арсеньевича. Ѣхать за границу, ввѣривъ имѣніе чужому человѣку, онъ считалъ за непростительное ребячество; стало-быть, оставалось ему для развлеченія: ѣхать или въ Петербургъ или въ Москву. Но, чтобъ хотя сколько-нибудь поразнообразить свою поѣздку, онъ рѣшился отправиться до столицы въ дилижансѣ: видъ своего камердинера, своей собственной кареты давно былъ ему противенъ. Подобно калифу Аль-Рашиду, нашъ пріятель жаждалъ какихъ-нибудь приключеній и встрѣчи съ новыми лицами.
Ѣдучи въ ***, откуда дилижансъ имѣлъ тронуться въ шесть часовъ вечера, нашъ странникъ предавался самымъ безотраднымъ умствованіямъ. Передъ нимъ ужь раскидывался чистый городокъ съ почтовой конторою на горѣ; уже глазъ его различалъ огромную карету около почты; черезъ четверть часа предстояло ему быть въ своемъ уголку дилижанса -- а ни приключеній, ни новыхъ лицъ нигдѣ не оказывалось. "Странная, печальная моя судьба!" думалъ молодой человѣкъ, всегда откровенно говорившій съ самимъ собою: "моя жизнь стала похожа на тихую, свѣтлую, мѣсячную, но такую холодную ночь! Я боленъ безлюдьемъ -- болѣзнью, про которую, кажется, нигдѣ не писано. Существованіе мое гибнетъ, и осень жизни подходитъ ко мнѣ быстро. Ни друзей, ни любимой женщины, ни просто умныхъ пріятелей нѣтъ возлѣ меня; а, видитъ Богъ, немногаго требую я отъ людей и не наполнено мое сердце идеальными поползновеніями! Всю свою молодость сближаясь съ изящнѣйшими но образованію женщинами, не найду я себѣ ни одной даже пріятельницы! Мало того, нѣтъ мнѣ даже отрады посреди тишины и деревенскихъ наслажденій. Отчего съ другими людьми случаются происшествія, неожиданности, непріятности, любовь невзначай, неравные браки? Почему въ одномъ изъ этихъ сѣренькихъ городскихъ домиковъ, подъ окошкомъ, не привидится мнѣ какая-нибудь фея, романическая невинность, деревенская простота, въ которую я могъ бы влюбиться отчаяннымъ образомъ?
Думая подобнымъ образомъ, Викторъ Арсеньевичъ успѣлъ проѣхать изъ конца въ конецъ весь городокъ съ его древнимъ замкомъ и остатками древнихъ укрѣпленій; коляска его остановилась возлѣ конторы дилижансовъ, кондукторъ ужь трубилъ два раза, но экипажъ не трогался: въ маленькихъ городахъ публика не любитъ торопиться. Когда вещи Виктора Арсеньевича перенеслись на имперіалъ кареты и самъ ихъ обладатель влѣзъ въ ея внутренность, пассажиры не всѣ еще собрались. Внимательнымъ и вмѣстѣ тревожнымъ взглядомъ окинулъ нашъ туристъ своихъ восьмерыхъ сосѣдей и сталъ прислушиваться къ ихъ говору. Въ каретѣ происходила бесѣда, обычная при подобныхъ случаяхъ. Изъ одного угла раздался крикъ: Karl!... изъ другаго: Friedrich!... и ужь два нѣмца, невидавшіе другъ друга лѣтъ десять, обнимались по срединѣ экипажа, отдавивъ ноги своимъ сосѣдямъ. Правѣе отъ нихъ, блѣдная, но, очевидно, цѣпкая дама тщательно запирала всѣ окна, будто желая хотя чѣмъ-нибудь насолить публикѣ. Возлѣ дамы два горожанина говорили о политикѣ, крича во все горло, а третій читалъ листокъ Rigaische Zeitung, не взирая на ненастное время и сумракъ. Въ дилижансѣ не слышно было ни одного русскаго слова. Самборскій вздохнулъ и пожалѣлъ о своей каретѣ; но когда ближайшій къ нему сосѣдъ воспламенилъ зловонную сигару и сталъ пускать дымъ прямо въ слабонервную даму, нашему искателю приключеній стало душно, и невыразимой грустью наполнилось все его существо. Въ это время кондукторъ затрубилъ въ третій разъ; въ послѣдній разъ дверцы кареты отворились, и на ступенькѣ показалась молодая, высокая дѣвушка, безъ перчатокъ, въ простенькой бѣлой шляпкѣ и очень-лёгонькомъ шерстяномъ пальто, съ капюшономъ и кисточкой сзади. При появленіи молодой особы, почти всѣ пассажиры поклонились ей, какъ старой и уважаемой знакомкѣ: даже Карлъ и Фридрихъ, люди, очевидно, пріѣзжіе, на-время прекративъ свой крикливый разговоръ, обратили на нее полное вниманіе. Господинъ, курившій вонючую сигару, тутъ же погасилъ ее, старательно спрятавъ окурокъ въ кожаную сигарочницу. "Мейне герренъ!" спросила дѣвушка, какъ-то особенно-свѣтло и привѣтливо поглядѣвъ на всю компанію: "не можете ли указать мнѣ, гдѣ первый нумеръ? Я еще никогда не ѣздила въ дилижансѣ".
Она говорила чистѣйшимъ нѣмецкимъ произношеніемъ, что заставило Виктора Арсеньевича, нелюбившаго нѣмецкаго языка, вздохнуть съ неудовольствіемъ. Онъ, однако, вынулъ свой билетъ и объяснилъ на русскомъ діалектѣ, что первый нумеръ выданъ ему собственно.
-- Извините меня, отвѣтила дѣвушка порусски же не сконфузясь и садясь на первое свободное мѣсто: -- на моемъ билетѣ составился одинъ нумеръ съ вашимъ. И она спустила окно, не соглашаясь на предложеніе Самборскаго помѣняться мѣстами.
-- Мейне фрейлейнъ! раздалось подъ окномъ: -- Лизхенъ хочетъ съ вами абшидъ пеленъ.