-- Ай, ай, ай, старая перечница! замѣтилъ Иванъ Петровичъ хозяину: -- что это у тебя все женская прислуга? И какія все дѣвчоночки славныя! Ну, а какъ въ недобрый часъ, сама супружница сюда пожалуетъ?
-- Хе, хе, хе! не пожалуетъ, развеселившись отвѣтилъ Пучковъ:-- тамъ ее въ Москвѣ что-то пристукнуло, отъ злости должно быть, да она и такъ сюда носа не сунетъ.
Мы вошли въ кабинетъ, повидимому вовсе не подходящій къ игривой манерѣ хозяина. Онъ былъ весь заставленъ книгами юридическаго вида; Сводъ Законовъ красовался повсюду; сверхъ того въ глаза кидалась цѣлая полка съ картонками, на которыхъ сіяли такія надписи: Труды редакціонной коммиссіи, Общіе проекты по крестьянскому дѣлу,-- по губернскому комитету, Свѣдѣнія по губерніи, Записки подъ NoNo 9, 10 и 11. На большомъ зеленомъ столѣ, сверхъ груды бумагъ, лежало богато переплетенное Положеніе, отъ котораго, какъ разноцвѣтные лучи, шли длинныя ленты розовой, голубой, зеленоватой и свѣтлофіолетовой бумаги; на лентахъ было написано: "О дворовыхъ людяхъ", "о надѣлѣ крестьянъ", "о смѣшанной повинности" и т. д.; онѣ были вклеены въ книгу, такъ что чуть надобился какой нибудь пунктъ, книга тотчасъ же раскрывалась на желаемомъ мѣстѣ. Въ углу комнаты, за небольшимъ столомъ, сидѣлъ военный писарь и что-то строчилъ на большихъ листахъ превосходной бумаги. Во время бесѣды, Гаврила Астафьевичъ Пучковъ подбѣгалъ къ нему нѣсколько разъ съ такими фразами:
-- Смотри не прозѣвай примѣчанія; я тебѣ говорилъ, надо потереть сандаракомъ. Опять капнулъ чернилами? Вѣдь знаешь въ какія руки пойдетъ бумага; гляди въ оба! Что? разобрать не можешь? Дай сюда черновую. Фу, ты чортъ возьми, самъ писалъ, и самъ теперь не разбираю! А, понялъ, понялъ!.. пиши при обязательномъ выкупѣ.
-- Ужь посадятъ тебя въ желтый домъ, драгоцѣнный мой Гаврила Астафьичъ, сказалъ Германъ, поглядѣвъ на писаря и бумаги.-- И дался тебѣ этотъ крестьянскій вопросъ, и какого бѣса ты въ немъ разумѣешь?
-- Вотъ извольте-ка прослушать дорогого сосѣда, возразилъ обращаясь по мнѣ хозяинъ.-- Вотъ каково у насъ поощреніе мыслящимъ людямъ! Вотъ какъ у насъ награждаютъ тѣхъ, кто безкорыстно трудится на пользу общую!
Не оставалось болѣе сомнѣній на счетъ спеціальности престарелаго чудака Пучкова. Подобно тому, какъ во всякомъ италіянскомъ городкѣ васъ непремѣнно познакомятъ съ старичкомъ, испытавшимъ необычайные казусы въ любви и оттого всѣми до крайности уважаемымъ, какъ въ кружкѣ Нѣмцевъ никогда не обойдется безъ политика помѣшаннаго на Наполеонѣ Ш и его замыслахъ противъ Германіи, такъ точно въ Россіи, со времени крестьянскаго вопроса, нѣтъ города и мѣстечка, въ коихъ не проживало бы по человѣку съ головою, поставленною вверхъ дномъ этимъ вопросомъ. Когда дѣло устроится и реформа благополучно войдетъ въ нашу жизнь, государство изъ состраданія должно позаботиться объ этихъ невинныхъ страдальцахъ, которые къ тому времени, вѣроятно, совершенно лишатся разсудка. Пучковъ, по счастію, былъ еще далекъ отъ полнаго помѣшательства. Большею частію (и опять-таки это чисто русская черта) люди, поглощенные крестьянскимъ дѣломъ, до мономаніи, не имѣютъ въ немъ никакихъ личныхъ интересовъ; почти вся ихъ масса состоитъ изъ профессоровъ, учителей на пенсіи, отставныхъ военныхъ, домовладѣльцевъ губернскаго города, и т. д. Гаврила Астафьевичъ не былъ исключеніемъ и по этой части. Состояніе его заключалось въ небольшомъ капиталѣ и извѣстномъ намъ домикѣ свѣтло-шоколаднаго цвѣта; жена его, бѣшеная баба, имѣла деревню, но деревня эта давно поступила въ опеку, такъ какъ госпожа помѣщица равно мучила крестьянъ и своихъ, и своего сожителя. Съ утвержденіемъ уставной грамоты, опекѣ предстояло прекратиться, такъ, что въ нѣкоторомъ смыслѣ отъ крестьянскаго вопроса Пучковъ могъ получить однѣ выгоды. Пучковъ хозяйствомъ не занимался, любилъ покойную жизнь и уѣздный городъ, но вся его жизнь измѣнилась съ первыми рескриптами по извѣстному вопросу. Лучшіе друзья отъ него бѣгали; уже нѣсколько лѣтъ, какъ онъ не говорилъ ни о чемъ, кромѣ выкупа, надѣла, издѣльной повинности, сочинялъ записки, тратился на ихъ переписываніе, безпрестанно слалъ въ Петербургъ проекты, и въ почтовый день не обѣдалъ, а только курилъ трубку за трубкой. Онъ былъ человѣкъ не глупый и одна изъ его записокъ, за скудостью практическихъ данныхъ, доставила Пучкову очень ласковый отзывъ отъ бывшей редакціонной коммиссіи; со времени означеннаго отзыва, болѣзнь стала неизлѣчимою. Еслибъ Пучкову не отвѣтили, можетъ быть его рьяность утихла бы за недостаткомъ пищи.
Иванъ Петровичъ хорошо зналъ слабость Гаврилы Астафьсвича, но только въ послѣдствіи сообщилъ мнѣ всѣ эти подробности: ему казалось пріятнымъ отдать меня на разтерзаніе; самъ же онъ мастерски уклонялся отъ своей доли по экзекуціи. Едва мы сѣли за столъ, какъ Пучковъ прочелъ намъ краткую записку "о причинахъ дурного исполненія издѣльной повинности", наскоро похлебалъ простывшаго супа и сталъ излагать сущность громаднаго проекта въ настоящую минуту переписываемаго для отправленія въ столицу.
-- Посовѣтуйтесь обо всемъ этомъ съ Иваномъ Петровичемъ, сказалъ я ему: -- онъ хоть и глядитъ вѣтреникомъ, но я знаю, что его мысли сходны съ вашими.
-- Да, да, конечно, завтра я самъ кое-что тебѣ прочитаю, возразилъ Иванъ Петровичъ и пустился бесѣдовать съ Дуняшей, притащившею пирогъ съ грибами.