-- Для которой, конечно, не годимся мы съ Сергѣемъ Ильичомъ, по неимѣнію денегъ, перебилъ Иванъ Петровичъ, вставая изъ-за стола, ибо трапеза давно кончилась.
-- Что его слушать? добавилъ онъ, обращаясь ко мнѣ: -- завалимтесь спать, а вечеромъ онъ доскажетъ, что надо.
-- Будто Сергѣй Ильичъ спитъ послѣ обѣда? спросилъ сконфуженный хозяинъ.
-- Не только спитъ, а еще и ругается съ тѣми, кто отстаетъ отъ этого святого обычая, отвѣчалъ Иванъ Петровичъ.-- Да и тебѣ, старый сморчокъ, слѣдовало бы дать отдыхъ своему глазу, онъ у тебя одинъ, а ты его надсаживаешь надъ бумагами. Право, побереги себя, я тебѣ дурного не посовѣтую.
Послѣдній доводъ подѣйствовалъ на Гаврилу Астафьевича; онъ проводилъ насъ до двери и потребовалъ себѣ подушку. Я до того былъ ошеломленъ и утомленъ тирадами по крестьянскому вопросу, такъ неожиданно упавшими на мою голову, что съ наслажденіемъ вошелъ въ городскіе покои Владиміра Матвѣевича. Все въ нихъ глядѣло необыкновенно чисто и просто; только стѣна спальни была завѣшена разнымъ оружіемъ, къ которому нашъ посредникъ, какъ старый кавказецъ, имѣлъ такую страсть, что набивалъ имъ всякую комнату, хотя бы въ ней приходилось ему проводить лишь по нѣскольку часовъ въ мѣсяцъ.
До вечера мы были ограждены отъ импровизаціи нашего прожектора-хозяина, но нельзя же оставаться въ заперти до ночи, и сердце говорило мнѣ, что Пучковъ, вытащивъ изъ кортонокъ записки позанимательнѣе, уже готовитъ на насъ серіозную атаку. Къ счастію, однакоже, мой изобрѣтательный путеводитель на сей разъ превзошелъ дантовскаго Виргилія. Онъ сообщилъ Гаврилѣ Астафьевичу, что Викторъ Петровичъ Краснопольскій, ожидаемый завтра вмѣстѣ съ другимъ сановнымъ гостемъ, будетъ истинно радъ поскорѣе ознакомиться съ знаменитымъ проектомъ о круговыхъ пожертвованіяхъ въ пользу крестьянскаго дѣла. Въ виду сношеній съ однимъ изъ корифеевъ современнаго вопроса, Пучковъ страшно захлопотался, выпросилъ изъ винной конторы лишняго писаря, зажегъ множество свѣчъ, и не только вечеромъ, но и ночью уже не выходилъ изъ своего кабинета.
VI. Завтракъ у предводителя
Съ первыми лучами солнца, городъ ожилъ и зашевелился; можно было подумать, что и онъ намѣревается справлять мой храмовой праздникъ, еслибъ озабоченныя лица горожанъ на каждомъ шагу не выдавали тревожнаго ожиданія. Исправничьи казаки шныряли повсюду, подобно метеорамъ; мелкіе чиновники въ мундирахъ бѣгали по разнымъ направленіямъ; инвалидная команда приводила главную улицу въ видъ наиболѣе благообразный; въ одномъ мѣстѣ наскоро красили заборъ, въ другомъ изгоняли бабу-торговку съ рыбою, издающею дурной запахъ. Городничій, больной и раненый офицеръ, еще до полудня убѣгалъ себя такъ, что совсѣмъ ослабѣлъ и потребовалъ у доктора какихъ-то крѣпительныхъ капель. По всѣмъ направленіямъ плыли экипажи, начиная отъ щегольской вѣнской коляски до простѣйшаго россійскаго "телеграфа": посредники съѣзжались на съѣздъ, чиновники направлялись къ мѣстамъ служенія, помѣщики къ своему гостепріимному предводителю. Лица вовсе неприкосновенныя къ торжеству и не имѣвшія никакой причины ни бояться, ни любить ожидаемаго Ивана Ивановича, какъ всегда водится, оказывали усердіе ни съ чѣмъ несравненное: мимо нашего дома, будто на пожаръ, разъ пять проскакалъ на заморенныхъ лошадяхъ извѣстный читателю помѣщикъ Евдокимовъ; мало того, Петръ Иванычъ Зарудкинъ, рѣдко выѣзжавшій изъ имѣнія, оказался въ городѣ, и не только оказался, но цѣлое утро торчалъ на улицѣ, и отдавалъ инвалидамъ какія-то повелѣнія, имѣя на себѣ ергакъ, то есть нѣчто въ родѣ хитона изъ конской шкуры, и теплыя калоши, хотя погода стояла очень жаркая. Дѣло объяснилось тѣмъ, что онъ когда-то служилъ въ одномъ полку съ городничимъ и пріѣхалъ помогать раненому товарищу въ критическій день встрѣчи.
Матвѣева мы увидѣли на одну минутку; онъ пріѣхалъ часовъ въ девять, переодѣлся и пошелъ на съѣздъ, гдѣ ему кажется предстояло предсѣдательствовать за хлопотами предводителя. Пучковъ бѣгалъ туда и сюда съ огромною начисто-переписанною тетрадью, выходилъ изъ дома, начиналъ читать се проходящимъ знакомымъ, но каждый его прогонялъ, отчаянно махая руками, и стремился по своему назначенію. Намъ самимъ съ Германомъ не сидѣлось при видѣ всей этой дѣятельности; выждавъ благопристойнаго часа, мы нарядились какъ должно, и пошли къ предводительской квартирѣ, по дорогѣ захвативши съ собой выбившагося изъ силъ и закутаннаго Петра Ивановича.
О предводителѣ нашемъ, Михайлѣ Егоровичѣ Дауровѣ, говорить много я не имѣю времени. Онъ правилъ свою должность чуть ли не пятое трехлѣтіе, и хотя никакими доблестями не отличался, но свыкся съ уѣздомъ и уѣздъ привыкъ къ нему, такъ что лучше и требовать было не можно. Имѣніе его лежало какъ-то всѣмъ на перепутьи; городская квартира въ извѣстные дни отворялась для званыхъ и незваныхъ; на кухнѣ трудились повара кончившіе курсъ обученія въ московскомъ англійскомъ клубѣ. Въ послѣдніе годы, однако, предводителю много повредилъ по части популярности, пріѣздъ его сестры Ирины Егоровны Байбаковой, овдовѣвшей и попромотавшейся, а потому рѣшившейся на время кинуть якорь во владѣніяхъ своего вдоваго и бездѣтнаго брата. Извѣстно, что въ нашемъ отечествѣ имѣется нѣсколько дворянскихъ фамилій, нисколько не отличавшихся въ исторіи, подобно Роганамъ, не имѣющихъ ни графскаго, ни княжескаго титула, но по отчаянной спѣси заткнувшихъ за поясъ всѣхъ Рогановъ Европы. Для фамиліи этихъ un Байбаковъ, un Муравейниковъ, un Аналыковъ, считаются людьми не нуждающимися ни въ какихъ титулахъ особами, потому только не ходившими на войну съ Вильгельмомъ завоевателемъ, что у себя дома за ихъ отсутствіе все бы пошло къ чорту. Ирина Егоровна Байбакова, по тупоумному чванству, достойно поддерживала имя доставшееся ей по замужеству, но не однимъ этимъ она отравляла собранія гостепріимнаго своего братца. Она принадлежала къ неземнымъ существамъ старыхъ временъ, воспѣтымъ еще въ Монастырюъ Погорѣльскаго и съ той поры наплодившимися въ великомъ изобиліи. По сиротству она воспитывалась въ Смольномъ монастырѣ и вышла оттуда до того нѣжною, нервною, воздушною, исполненною дѣтскихъ прелестей, ни къ чему дѣльному непригодною, что сочла первымъ долгомъ оставаться такою же до лѣтъ самыхъ зрѣлыхъ. Съ пріѣздомъ ея, образцовое домашнее хозяйство Михайла Егоровича начало приходить въ упадокъ. "Въ чьемъ домѣ, сударь мой, говаривалъ Иванъ Петровичъ, хозяйничаетъ или просто имѣетъ голосъ бывшая институка, тамъ тебя неиремѣнно накормятъ гнилою рыбой и тухлымъ тетеревомъ". Такой обидный афоризмъ вполнѣ примѣнялся къ Иринѣ Егоровнѣ. Она не могла передѣлать на свой ладъ всѣхъ порядковъ, (предводитель слишкомъ любилъ хорошую жизнь и свое брюхо для этого), по напортила вездѣ гдѣ могла, перебаловала прислугу, устранила дѣльныхъ людей, бралась сама вести цѣлый домъ и по недѣлямъ изъ-за какого нибудь каприза не выходила изъ своей комнаты. Добрый Михаилъ Егоровичъ жался и кряхтѣлъ, но неудовольствія его доходили почти до отчаянія всякій разъ, когда предстояло какое нибудь экстренное пиршество, требующее всевозможныхъ заботъ и неусыпнаго рвенія въ распорядителяхъ.