-- Вотъ ушла себѣ, съ горечью сказалъ предводитель, слѣдя за тѣмъ какъ удалялся изъ залы безмѣрный кринолинъ его сестрицы:-- ушла, и ужь навѣрное станетъ дуться цѣлую недѣлю. Кто теперь приглядитъ за обѣдомъ? Какого дождешься въ домѣ порядка, коли хозяйка такая? Иванъ Петровичъ, а, Иванъ Петровичъ! кажется вашему сосѣду дурно.
Сосѣду Ивана Петровича скорѣе было слишкомъ хорошо чѣмъ дурно; но такъ какъ онъ не могъ держаться на стулѣ, то явились служителя и отвели или скорѣе отнесли его въ сосѣднюю со столовой комнату.
-- Ну теперь онъ будетъ покоенъ до ночи, сказалъ исправникъ, и дальнѣйшихъ скандаловъ опасаться нечего.
-- Я боюсь, чтобъ онъ не умеръ, замѣтилъ мнительный нашъ другъ, Петръ Ивановичъ Зарудкинъ: -- и можно ли подумать, что человѣкъ способенъ выпить цѣлую стклянку мараскина? Со мною есть походная аптечка, и если Михаилъ Егорычъ позволитъ...
-- Да, умретъ онъ! возразилъ городничій: -- вы должно быть не помните какъ онъ эту зиму, въ двадцать градусовъ, ночевалъ на снѣгу и даже голова у него не заболѣла.
-- Что за неслыханныя дѣла разсказываете вы, Платонъ Платонычъ! проговорилъ я съ изумленіемъ.
-- Ничего тутъ нѣтъ неслыханнаго, это вамъ весь городъ подтвердитъ, да и вашъ же другъ, Иванъ Петровичъ, былъ тутъ причиной. Надо вамъ сказать, что у насъ на святкахъ бываютъ балы по подпискѣ. Вотъ-съ послѣ рождества, или нѣтъ... ужь послѣ Крещенья, въ большой морозъ такой балъ и устроился. Натурально, молодежь танцовала, наши жуиры занимались болѣе около буфета; впрочемъ особеннаго ничего не было, даже Подосиновика не выводили. За ужиномъ сидитъ онъ рядомъ съ Иванъ Петровичемъ, какъ сегодня. "Гдѣ ты, говоритъ, ночуешь, Иванъ Петровичъ?" -- Нигдѣ не ночую, говоритъ тотъ,-- а вотъ поужинаю и въ деревню поѣду.-- "Ночуй лучше у меня!" -- У тебя, братецъ, и дивана цѣлаго нѣтъ, и самъ ты спишь, кажется, на полѣньяхъ.-- "Эй, ночуй, чего добраго разбойники нападутъ дорогой".-- Ну, ну, говоритъ Иванъ Петровичъ,-- промой лучше глаза, гдѣ это у васъ завелись разбойники, да и не такой я человѣкъ, чтобъ воровъ бояться.-- Слышитъ это Подосиновикъ и думаетъ спьяна: продѣлаю же я штуку съ пріятелемъ. Былъ ужь шестой часъ на зарѣ, морозъ трещитъ на славу. Вышелъ нашъ капитанъ тихонько изъ собранія, пробрался изъ города, взялъ предлинную хворостину, а кто говоритъ колъ, да и сѣлъ подъ деревомъ около дороги: вотъ, думаетъ себѣ, какъ поѣдетъ Иванъ Петровичъ, такъ я крикну да и пугну его какъ слѣдуетъ. Сидитъ онъ полчаса, а пріятель все не ѣдетъ; угнѣздился Подосиновикъ попокойнѣе, да и заснулъ какъ у себя на постели. Проѣхалъ Иванъ Петровичъ, и солнце взошло, и снѣжокъ сталъ моросить, а онъ себѣ храпитъ будто на печкѣ. идутъ, наконецъ, мужики въ городъ съ дровами, видятъ, спитъ себѣ человѣкъ подъ кустомъ, картузъ съ головы свалился, а въ рукахъ колъ... Вотъ-съ, драгоцѣнный Сергѣй Ильичъ, какіе богатыри проживаютъ въ нашемъ богоспасаемомъ городѣ...
Тутъ завтракъ кончился, и предводитель, собираясь заглянуть на мировой съѣздъ: пригласилъ любителей гласнаго дѣлопроизводства за нимъ послѣдовать. Но такими любителями оказались лишь я съ Иваномъ Петровичемъ: изъ остальныхъ гостей иные были слишкомъ заняты ожиданіемъ сановника; другіе же хладнокровно отозвались, что и безъ мирового съѣзда имъ надоѣло слушать про мужиковъ, про надѣлъ и про Положеніе.
VII. Мировой съѣздъ нашего уѣзда
Зданіе присутственныхъ мѣстъ, въ которомъ совершались ежемѣсячные мировые съѣзды, какъ двѣ капли воды походило на трактиръ изъ того разряда печальныхъ каравансераевъ, какими украшаются малые города на трактахъ бойкихъ, но не щегольскихъ, то есть не осчастливленныхъ частымъ проѣздомъ знатныхъ особъ или громовержцевъ-сановниковъ. При одномъ взглядѣ на его желтыя стѣны и тусклыя окна, воображенію представлялись вертлявые половые, куски подогрѣтаго бифстекса, словно выкроенные изъ стараго голенища, кислое вино изъ погребовъ купца Соболева и лѣнивые щи съ плавающими въ нихъ мертвыми мухами. Комната, отведенная для съѣздовъ, поражала своею величиной, множествомъ оконъ, опять-таки желтою краскою стѣнъ; но ей придавала нѣкоторый видъ домовитости разнохарактерная мебель, появлявшаяся у зеленаго стола въ дни съѣздовъ. Совѣщанія и пренія обыкновенно тянулись такъ долго, что посредникамъ, очень часто сломавшимъ тридцати-верстный переѣздъ отъ города, не сидѣлось на форменныхъ деревянныхъ стульяхъ; всякій добылъ изъ города что могъ помягче; только одинъ Игнатій Петровичъ Путиловъ, о которомъ еще будетъ идти рѣчь, но чиновности своей натуры, считалъ такую вольность вредною и сидѣлъ на жосткомъ плетёномъ сѣдалищѣ. Остальные посредники, всѣ народъ не старый, въ интермедіяхъ совѣщаній, забавлялись щекотливостію собрата и придумывали ему безконечные сюрпризы. То, къ ужасу добраго старика, въ присутственной комнатѣ зажигались три сигары и двѣ трубки, то на исполненный святыни зеленый столъ ставился сборный завтракъ, то въ углу комнаты, о ужасъ! являлся диванъ, и даже диванъ весьма либеральной формы, какой-то изогнутый, съ пружинами, совсѣмъ не такой диванъ, на которомъ, слушая докладъ, иногда покоитъ свои дряхлые члены убѣленный сѣдинами директоръ канцеляріи. Напрасно протестовалъ Игнатій Петровичъ, напрасно намекалъ онъ, что одинъ видъ такой обстановки можетъ повредить цѣлому уѣзду въ глазахъ губернатора, или, чего Боже сохрани, какой нибудь заѣзжей столичной пташки,-- диванъ стоялъ на старомъ мѣстѣ, сигары не угасали, а панталоны и джекеты посредниковъ помоложе просто возмущали душу какъ цвѣтомъ, такъ и покроемъ.