Описывая всякій парламентъ, прежде всего начертываютъ состояніе партій, въ немъ борющихся; ту же методу приму и я въ разсказѣ о членахъ нашего мирового съѣзда. Весь онъ состоялъ изъ людей довольно трудолюбивыхъ и честныхъ, но не равно способныхъ на дѣло. Безполезнѣе всѣхъ былъ Ставицкій, способнѣе и опытнѣе -- Матвѣевъ; обоихъ мы уже знаемъ достаточно. Рядомъ съ Матвѣевымъ и всегда за одно съ нимъ, шелъ юноша лѣтъ двадцати-трехъ, Иванъ Николаевичъ Лѣсниковъ, очень красивый и привлекательный представитель дѣльнаго молодого поколѣнія. Когда онъ поселился въ уѣздѣ, сталъ самъ управлять имѣніемъ и принялъ должность посредника, рѣдкій изъ сосѣдей не покачалъ головою и не приготовился имѣть дѣло съ отчаяннымъ "французомъ". Дѣйствительно, Лѣсниковъ, образованный наскоро и непрочно, восторженный и вспыльчивый но природѣ, испорченный столичными болтунами, и не успѣвшій перебродиться, обѣщалъ мало дѣльнаго. Всѣ знали, что въ имѣніи своемъ онъ надѣлалъ въ короткое время множество нелѣпыхъ опытовъ, заискивая популярности у крестьянъ, позорно напился на сельскомъ праздникѣ водкою, и въ порядочныхъ домахъ отпускалъ сентенціи, которыя, даже во Франціи временъ террора, показались бы рѣчью полоумнаго. Для большаго сближенія съ народомъ, онъ привезъ съ собою шляпу, украшенную павлиньимъ перомъ, зипунъ и цвѣтныя рубашки, но надѣлъ все это одинъ только разъ и бросилъ. Жизнь быстро отрезвила его счастливо устроенную, хотя и горячую голову. Русская лѣнь загубила Ставицкаго, при всемъ его образованіи; русскій здравый смыслъ спасъ Лѣсникова при всей его плохой нравственной подготовкѣ. Онъ не только отдѣлался отъ причудъ и бредней, захваченныхъ на вѣру съ чужого голоса, но уже могъ отъ чистаго сердца смѣяться надъ собою. Мужики первые подивились тому какъ скоро молодой баринъ, уже начинавшій получать между ними славу шута гороховаго, научился входить въ ихъ нужды, не допускать никакихъ праздныхъ работъ по хозяйству, править дѣла по совѣсти, и въ запутанной дѣятельности посредника, во всѣхъ спорахъ, нелицепріятно стоять за правую сторону. Неутомимый на разъѣзды, довольный своею дѣятельностью и почти такой же веселый какъ Иванъ Петровичъ, молодой Лѣсниковъ могъ назваться балованнымъ посредникомъ всего края. На съѣздахъ, къ сожалѣнію, его еще не уходившаяся натура причиняла частыя тровоги. Помня свою прежнюю юношескую нелѣпость и придавая ей слишкомъ постыдное значеніе, онъ не терпѣлъ людей, имѣвшихъ въ себѣ долю этой нелѣпости. Ставицкій считалъ его ренегатомъ; онъ звалъ Ставицкаго мальчишкой. Со всѣмъ, что носило видъ яро-сантиментально-современной фразы, или чиновничьяго либерализма, Лѣсниковъ лѣзъ въ ожесточенную распрю. Онъ былъ глубоко убѣжденъ что не только въ столицѣ, но даже въ губернскомъ городѣ ни одинъ человѣкъ не знаетъ іоты въ деревенскихъ дѣлахъ, не способенъ даже заикнуться о хозяйствѣ, мужикѣ и ходѣ крестьянскаго вопроса, не сказавши колоссальной глупости и не заслуживъ рѣзкаго отпора. Понятно, что при такихъ крайностяхъ Лѣсниковъ распалялъ всѣ споры и раздражалъ людей, которые при болѣе спокойномъ ходѣ преній были бы не прочь съ нимъ поладить.
Кромѣ Ставицкаго, на съѣздѣ не было ни одного француза; неуступчивыхъ крѣпостниковъ тоже не оказывалось: единственный помѣщикъ изъ этой партіи, попавшій въ посредники, еще до своего утвержденія не пожелалъ составлять вѣчнаго меньшинства, и уклонился отъ должности. Но, за неимѣніемъ лицъ постоянно гнущихъ въ одну сторону, оказывалось нѣсколько человѣкъ съ крайне-неопредѣленнымъ взглядомъ, за голосъ которыхъ никакъ нельзя было поручиться. Предводитель первый кидался изъ крайности въ крайность, хотя и дѣлалъ это изъ простодушія, а никакъ не изъ угодливости или разсчетовъ. Онъ не искалъ ничего, всѣмъ отличіямъ предпочиталъ салатъ изъ омаровъ или птицу, выкормленную грецкими орѣхами, боялся только столкновеній, даже пріятныхъ, съ какимъ бы то ни было начальствомъ. До лѣта, онъ былъ противъ освобожденія крестьянъ и боялся, что въ Россіи черезъ мѣсяцъ не останется камня на камнѣ; когда же камни остались на камняхъ и даже уѣздъ его отличился примѣрнымъ спокойствіемъ онъ возликовалъ сердцемъ и рѣшилъ, что въ крестьянскомъ вопросѣ нѣтъ ничего труднаго и все идетъ какъ по маслу. Во всѣхъ частныхъ вопросахъ онъ былъ также способенъ переходить отъ унынія къ веселію, и если къ этому присоединялось еще разстройство желудка, то каждый желающій могъ на мировомъ съѣздѣ его запугать, обрадовать, опечалить или вовсе сбить съ толка, смотря по надобности.
Членъ отъ правительства, Андрей Густавовичъ Бигельманъ, принадлежалъ къ разряду людей скромныхъ; о крестьянскомъ же вопросѣ и вообще о всѣхъ вопросахъ, не имѣющихъ прямого отношенія къ собственному карману, онъ помышлялъ менѣе нежели я помышляю о будущихъ судьбахъ хлопчатобумажной промышленности. Онъ очень дорожилъ своимъ мѣстомъ, не совсѣмъ спокойнымъ для костей, ибо каждый мѣсяцъ Бигельману приходилось облетать всѣ уѣздные города губерніи обширнѣйшей чѣмъ многія королевства,-- но мѣстомъ въ сущности не труднымъ и виднымъ. Въ Матвѣевѣ и Лѣсниковѣ онъ разгадалъ людей чисто практическихъ, держался ихъ мнѣній и не расходился бы съ ними никогда, еслибъ оба они, особенно юноша, выказывали меньшее озлобленіе противу всего, что имѣло форменный и бюрократическій оттѣнокъ. Самый спокойный чиновникъ, изъ молодыхъ, имѣетъ свой esprit de corps, а если онъ при томъ да изъ Нѣмцевъ и въ числѣ его начальниковъ водятся Нѣмцы, то невозможно и требовать отъ него особеннаго безстрастія На нашемъ мировомъ съѣздѣ про силы губернскія иногда говорилось съ насмѣшкой, на столичныхъ корифеевъ крестьянскаго дѣла тамъ глядѣли какъ на сановныхъ поэтовъ или импровизаторовъ, съ которыми чѣмъ меньше имѣть сношеній тѣмъ лучше. Бигельману оно не могло нравиться, но онъ терпѣлъ скрѣпи сердце. Душа его не выдерживала только, если губернатора звали сѣдымъ сычомъ, губернаторскихъ чиновниковъ нахалами, или какое-нибудь почтенное присутственное мѣсто -- сквернымъ вертепомъ. Тутъ Андрей Густавовичъ блѣднѣлъ, принималъ обидныя позы и всегда шелъ противъ дерзостныхъ злоязычниковъ, хотя бы въ дѣлѣ, о которомъ шла рѣчь, они были и правы.
Теперь слѣдуетъ мнѣ воспѣть, хотя и въ прозѣ, отставного статскаго совѣтника Игнатія Петровича Путилова, самого непокладливаго, хотя по возрасту и самого зрѣлаго изъ нашихъ посредниковъ. Такого смѣшенія добра и зла, такого переплета золотыхъ и каррикатурныхъ особенностей какъ въ этомъ человѣкѣ, не скоро найдешь даже перебирая россійскихъ помѣщиковъ. Путиловъ началъ свою жизнь усердною службой, въ качествѣ малѣйшаго канцелярскаго чиновника; честностію и трудолюбіемъ выдвинулся впередъ, не достигнувъ пятидесяти лѣтъ, получилъ чинъ статскаго совѣтника, полную пенсію, а изъ жалованья и денежныхъ наградъ скопилъ капиталецъ, на который купилъ крошечную деревеньку съ усадьбой. Обыкновенно случается, что закоренѣлые чиновники, удалясь въ деревню и успокоивая свои геморроиды на собственной мызѣ, не только жмутъ крестьянъ, но, изъ наслажденія властью, совершаютъ дѣла сквернаго самоуправства. Путиловъ, напротивъ того, оказался самымъ нежаднымъ, самымъ снисходительнымъ, даже идиллическимъ помѣщикомъ. Забавно было глядѣть какъ этотъ типъ благонамѣреннаго чиновника старыхъ временъ, считающій за смертный грѣхъ надѣть свѣтлыя панталоны или немножко позапустить свои узенькія, подбритыя бакенбарды, ходилъ за грибами, подобно простому смертному, разговаривалъ съ нечесанымъ мужикомъ, словно съ младшимъ членомъ своего семейства. За свой добрый нравъ, за свое кроткое хозяйство, онъ и попалъ въ посредники и былъ бы посредникомъ хорошимъ, еслибы не несчастные слѣды его почти сорокалѣтней департаментской службы. Бигельманъ былъ чиновникомъ по хладному головному разсчету, Путиловъ же по какому-то влеченію сердца, по преданіямъ дѣтства, по несокрушаемой складкѣ всей своей натуры. Одинъ былъ готовъ за тройное жалованье завтра же перейдти въ откупъ, въ купеческую контору, поѣхать кругомъ свѣта, издавать газету, представлять друидовъ въ оперѣ Норма, другой не согласился бы отпустить себѣ бороды за всѣ милліоны Исаака Перейры. На бумагу съ канцелярскимъ бланкомъ, Путиловъ глядѣлъ какъ на что-то родное и вмѣстѣ съ тѣмъ священное; если въ городъ за чѣмъ нибудь пріѣзжала чиновная особа изъ столицы, Путиловъ уже являлся къ ней въ переднюю; удержать его отъ такого ненужнаго визита не могли бы всѣ силы земныя. Чего онъ искалъ, зачѣмъ угождалъ всякому заѣзжему стрикулисту, отчего голосъ всякой превосходительной особы придавалъ молодость и огонь его крови -- это тайна неразрѣшимая. Своекорыстныхъ цѣлей тугъ не имѣлось, Игнатій Петровичъ, какъ Горацій былъ совершенно доволенъ своимъ скромнымъ достаткомъ; въ чинобѣсіи, собственно для себя, никто не могъ его заподозрить. А между тѣмъ, большей угодливости, даже рабства передъ всякимъ голосомъ изъ губернскаго города и изъ столицы, не позволилъ бы себѣ въ наше время жадный искатель мѣстъ съ отличіями. По самому своему значенію, мировой съѣздъ долженъ имѣть большую долю независимости; соприкасаясь живымъ и насущнымъ сторонамъ жизни онъ не можетъ не расходиться, и весьма часто, со взглядами людей канцелярскихъ, и Путиловъ, какъ человѣкъ не глупый, зналъ это; но натура его не имѣла силы дѣйствовать по здравому принципу. Ни странность запросовъ, ни неудобоисполнимость инструкцій, ни измѣнчивость приговоровъ, ничто не образумливало Игнатія Петровича; голосъ его всегда совпадалъ съ голосомъ, прилетавшимъ изъ губернскаго города или столицы. Гдѣ только посредникамъ ни приходилось стоять за свою независимость, непремѣнно поднималась оппозиція со стороны Путилова; всюду, гдѣ предстоялъ вопросъ, требовавшій практическаго обсужденія, Игнатій Петровичъ стоялъ за рутину. Онъ бѣсилъ своихъ товарищей гораздо болѣе, нежели шаткій предводитель, или французъ Ставицкій. Еслибъ ему дали волю, изъ уѣзднаго мирового съѣзда нашего вышла бы такая усердная, скрипящая перомъ, покорная, чистенькая и мертвая канцелярія, что на нее стоило бы любоваться пріѣзжимъ мастерамъ.
Чтобъ опредѣлить теперь, какъ причудливо группировались голоса на нашемъ съѣздѣ, придется разсказать одну исторію, вслѣдствіе которой Игнатій Петровичъ на короткое время привелъ въ отчаяніе всѣхъ людей порядочныхъ. Начальство потребовало свѣдѣній о томъ, какъ исполняется въ различныхъ мѣстностяхъ издѣльная повинность, и какое количество земель, прежде засѣвавшихся хлѣбомъ, на будущій годъ останется незасѣяннымъ послучаю новыхъ порядковъ. Кажется, споровъ по поводу отвѣта не могло быть; но нашъ старецъ, не конфузясь, не краснѣя, не только отозвался съѣзду, что въ его участкѣ барщина прелесть, а запашекъ никто не бросаетъ, но даже замѣтилъ, что всякій отвѣтъ въ другомъ тонѣ проявитъ со стороны съѣзда неблагонадежность, строптивость, непочтительность. Лѣсниковъ, какъ бомба, прыгнулъ съ кресла, но отъ ожесточенія не могъ выговорить ни одного слова.
-- Бога вы не боитесь, Игнатій Петровичъ! сказалъ Матвѣевъ;-- да не я ли ѣздилъ въ ваше собственное имѣніе, гдѣ крестьяне не хотѣли работать, хотя вы убавили полей до послѣдней возможности? Въ жизнь свою вы не обманули ни одного человѣка, а теперь хотите надувать правительство.
-- Это не обманъ, спокойно возразилъ Путиловъ: -- вы служили, простите меня, на сумазбродномъ Кавказѣ, а потомъ по выборамъ, оттого порядки настоящаго дѣлопроизводства отъ васъ закрыты.-- Какого порядка, какой исполнительности можно ждать тамъ, гдѣ нѣсколько новыхъ людей станутъ начальству на его запросы отвѣчать жалобами: вотъ дескать какихъ ты дѣлъ натворило! Старшіе чины лучше насъ знаютъ о положеніи края, если имъ нужны наши отзывы, то, конечно, для того лишь, чтобъ успокоить людей рабочихъ, или поразить тѣхъ, кто разсѣваетъ печальные слухи!
Ставицкій, по весьма понятнымъ причинамъ ищущій случаевъ всегда идти противъ Матвѣева, отозвался, что по его мнѣнію обо всемъ дѣлѣ спорить не стоитъ, и что высказывать начальству всей правды не слѣдуетъ, ибо враги освобожденія могутъ ухватиться за свѣдѣнія, доставленныя съѣздомъ. Лѣсниковъ, кое-какъ получившій опять даръ слова, вспылилъ и по обыкновенію своему, такъ худо заговорилъ о Петербургѣ, что Бигельманъ обидѣлся, подалъ свой голосъ противъ него и рѣшеніе вопроса осталось за предводителемъ. Долго будетъ, разсказывать о подробностяхъ пренія, но правая сторона восторжествовала только потому, что три посредника, стоявшіе за отвѣтъ по совѣсти, объявили, что въ случаѣ отзыва лживаго, угодливаго или даже просто уклончиваго, они предъявятъ свое особливое мнѣніе и затѣмъ подадутъ въ отставку.
Теперь, какъ намъ кажется, характеръ нашего мироваго съѣзда не нуждается въ дальнѣйшихъ опредѣленіяхъ, и мы можемъ опять взяться за прерванную нить разсказа. Объ одномъ лишь оставшемся безъ описанія посредникѣ, и о посредникѣ весьма знатнаго рода, князѣ Туманскомъ, не мѣшаетъ сдѣлать краткій отзывъ для полноты очерка. Это былъ добрый малый, лѣтъ подъ тридцать, не дальнихъ способностей, но малый съ врожденнымъ тактомъ и честный какъ двадцать пять рыцарей. И русскую грамоту онъ зналъ плохо, и рѣчистымъ не могъ назваться, но очень уважая Владиміра Матвѣевича, совѣтовался съ нимъ во всемъ, и на съѣздѣ всегда подавалъ за одно съ нимъ голосъ. Лучшею его рекомендаціей, какъ и правомъ на званіе посредника, служило то, что князь Туманскій, принявъ отъ безумной старушонки матери замотанное, раззоренное имѣніе, повыгналъ управляющихъ, сталъ самъ жить въ уѣздѣ, и далъ крестьянамъ такія льготы, что они, благодаря счастливому расположенію нашего края по части заработковъ, въ нѣсколько лѣтъ значительно поправились.