Обѣдъ шелъ шумно и весело, въ торжественную минуту тостовъ всѣ умолкли, и Михаилъ Егоровичъ, вставъ съ мѣста съ вознесеннымъ бокаломъ, дрожащимъ отъ волненія голосомъ провозгласилъ здоровье освободителя десяти милліоновъ рускихъ людей. Когда затихли крики сочувствія и вино было выпито, Иванъ Ивановичъ поднялся съ мѣста и сказалъ такую рѣчь:
"Милостивые государи! Здѣсь между вами нѣтъ ни одного ровесника мнѣ по годамъ; нѣтъ даже никого, какъ мнѣ кажется, кто по возрасту не могъ бы мнѣ быть сыномъ. Потому вы простите мнѣ, если я упомяну сейчасъ о поэтѣ, котораго можетъ быть вы и не читаете. Я родился и воспитывался въ то время, когда на Руси не замолкъ еще голосъ Державина, пѣвца Екатерины. Въ трудахъ его я никогда безъ умиленія не могъ читать тѣхъ стиховъ, гдѣ поэтъ, прославляя духъ милосердія и кротости, проявлявшійся въ преобразованіяхъ великой императрицы, говоритъ шутливо, по съ глубокимъ чувствомъ:
Мы моженъ пошептать въ бесѣдахъ
И казни не страшась, въ бѣдахъ,
За здравіе царей не пить.
И всякій разъ, когда приходилось мнѣ прочитывать эти строки, такая мысль посѣщала мою голову. Какъ часто, думалъ я, и поэтъ, и лучшіе люди его времени, пили за здоровье той государыни, которая не требовала тостовъ, и пили ея здоровье именно потому, что она ни отъ кого ихъ не требовала! Сдѣлаемте же и мы то, что когда-то дѣлали люди Екатерининской эпохи. Сейчасъ мы пили здоровье того, кто освободилъ десять милліоновъ Русскихъ, кто истребилъ послѣдній остатокъ рабства въ Европѣ. И онъ также не требуетъ заздравныхъ привѣтовъ, онъ уклоняется даже отъ проявленій благодарности за подвигъ свободы, только что совершенный. Но этому-то выпьемъ же еще разъ за него, за достойнаго правнука той кроткой государыни, которая внушила пѣвцу своего времени мною приведенное сейчасъ, изъ сердца вырвавшееся привѣтствіе".
Послѣ этого краткаго, умнаго и всѣмъ по сердцу пришедшагося спича, Иванъ Ивановичъ окончательно сталъ общимъ любимцемъ и веселье закипѣло пуще прежняго. Какъ въ жизни торжественная минута смѣняется забавною и за трогательными изреченіями непосредственно идутъ остроты наипошлѣйшаго разбора, такъ и на нашемъ обѣдѣ иное серіозное слово затихало то подъ грохотомъ чепухи, возглашаемой Евдокимовымъ, то вслѣдствіе какого нибудь веселаго шутовства отпущеннаго на томъ концѣ стола, гдѣ пріютились школяры въ родѣ Ивана Петровича, Лѣсникова и князя Туманскаго. Сама Ирина Егоровна совершенно просіяла лицомъ, и не только просіяла, но объявила всѣмъ желающимъ слушать, что она съ завтрашняго дня заводитъ школу въ имѣніи брата, такъ что, но ея разсчету, къ зимѣ не останется ни одного неграмотнаго крестьянина во всемъ околодкѣ. Да одна ли Ирина Егоровна смягчилась! Молодые столичные чиновники, составлявшіе свиту сановника Ивана Ивановича, чиновники со стеклышками въ глазу изъ началѣ обѣда ломавшіеся до того что исправникъ прозвалъ ихъ халдеями безобразными, словно позабыли свою великосвѣтскость и напились какъ долженъ напиваться истый столичный джентльменъ, то есть выразили на лицахъ своихъ чувство благополучія, но съ тѣмъ вмѣстѣ поблѣднѣли и недвижнѣе прежняго утвердились на своихъ стульяхъ.
-- Ну! засмѣявшись сказалъ помѣстившійся возлѣ меня Матвѣевъ -- Саулъ попалъ во пророки. Глядите, Бога ради, Михайла Егорычъ хочетъ говорить рѣчь! До чего мы дожили!
Дѣйствительно, достойнѣйшій нашъ предводитель, всю жизнь свою боявшійся спичей хуже черта, и уже исполнившій свой долгъ провозгласи здоровье дорогихъ гостей безо всякаго добавленія, вдругъ преисполнился духомъ болѣе подходящимъ къ природѣ пнеіи. Глаза его засіяли, раскраснѣвшееся лицо разгорѣлось еще пуще, грудь стала радостно воздыматься, и вдругъ, Михаилъ Егоровичъ, не разсуждая и не колеблясь, воздвигся съ поднятымъ бокаломъ. Воцарилось глубокое и чуть чуть насмѣшливое молчаніе, въ родѣ того молчанія, которое наступаетъ въ гостинной, когда какой нибудь господинъ ни разу не разнимавшій рта и всѣми принимавшійся за нѣчто въ родѣ мебели, вдругъ разразится совершенно неожиданною тирадою. Но нашему амфитріону было не до того, чтобъ анализировать молчаніе вокругъ него водворившееся. Буря краснорѣчія въ первый разъ взволновала его душу и бороться съ нею онъ не видѣлъ ни средствъ, ни надобности.
"Милостивые государи, дорогіе гости!" началъ онъ поспѣшно, но разборчиво и довольно внятно. "Мы здѣсь въ отдаленіи отъ столицъ, и такъ сказать въ уединенномъ сельскомъ уголку обширнаго нашего отечества. Поэтому немудрено, что многое издали кажется намъ не въ совершенно ясномъ видѣ, что современныя дѣйствія важныхъ сановныхъ лишь иногда кажутся намъ лучшими, иногда же худшими, нежели они суть въ садомъ дѣлѣ. Но одно мы всѣ знаемъ, по крайней мѣрѣ я знаю. Знаю я то, что никогда еще въ нашемъ любезномъ отечествѣ не было столько добрыхъ и ко злу неспособныхъ лицъ на высшихъ ступеняхъ лѣстницы государственной дѣятельности. Годы покажутъ результатъ ихъ дѣяній; другіе люди произнесутъ приговоръ ихъ способностямъ. Намъ же, хорошо знающимъ коль рѣдки истинно добрые люди на свѣтѣ, а тѣмъ болѣе на высокихъ поприщахъ, остается лишь привѣтствовать сихъ людей, и почтить ихъ всѣхъ въ лицѣ нашихъ сегодняшнихъ дорогихъ посѣтителей. Милостивые государи, за здоровье ихъ превосходительствъ Ивана Ивановича и Виктора Петровича!"