Затѣмъ Михайло Егоровичъ, уже неизвѣстно для чего, быстро опустился на свое мѣсто и заплакалъ.
Но это проявленіе послѣобѣденной чувствительности не повредило успѣху спича. Вопервыхъ, всѣ были расположены радоваться; вовторыхъ, каждаго поразилъ нашъ предводитель въ покой и никакъ ни ожидаемой отъ него роли оратора; втретьихъ, его рѣчь, хотя и не очень складная, своею наивностью подходила къ общему настроенію. Всѣ закричали; браво! застучали ногами; кто сидѣлъ поближе, тотъ поцаловалъ амфитріона, между тѣмъ какъ князь Туманскій увѣнчалъ его цвѣтами изъ стоявшихъ на столѣ, а Иванъ Петровичъ отеръ платкомъ ему слезы, струившіяся въ изобиліи. Успѣхъ могъ назваться громаднымъ; онъ расшевелилъ даже лицъ, все время отличавшихся нѣкоторою сдержанностью. Викторъ Петровичъ, до той поры пившій мало, и со стороны котораго никто не разсчитывалъ на спичъ, какъ не разсчитываютъ на рѣчь Дизраэли или Брайта въ скромномъ волостномъ сходѣ, тихо поднялся, взялъ бокалъ и слегка кашлянулъ "Пальмерстонъ! Лучше всякаго Пальмерстона!!" послышалось очень внятное замѣчаніе со стороны совершенно повергнутаго въ восторгъ, гуляки Краснобаева.
Викторъ Петровичъ сперва предложилъ тостъ въ честь лицъ служащихъ по мировымъ учрежденіямъ, а потомъ уже началъ рѣчь посреди жаднаго вниманія. Излагать ее слово въ слово я не могу; она была длинна, хотя чрезвычайно умна и краснорѣчива. Отлично похваливъ насъ, помѣщиковъ, и даже сообщивъ, что изъ за дальнаго Океана крѣпостники когда-то Соединенныхъ Штатовъ должны взирать на насъ со стыдомъ и угрызеніемъ совѣсти, онъ добавилъ, что совершенства на свѣтѣ не бываетъ и что поэтому онъ дозволяетъ себѣ сдѣлать нѣкоторыя исключенія. Исключенія эти, къ нашей горести, заняли половину рѣчи. Сперва Викторъ Петровичъ поразилъ горькимъ словомъ тѣхъ поклонниковъ всего отжившаго, кои подобно совамъ на солнцѣ, жмурятъ глаза и вопіютъ противъ дневного свѣта. Затѣмъ обработалъ онъ безобразныхъ фантазеровъ, всегда готовыхъ стремиться за предѣлы реформъ исполнимыхъ. Кончивъ съ сими ораторъ обратился со строгими совѣтами къ лицамъ нравственно робкимъ и до сей поры не создавшимъ себѣ прочныхъ убѣжденій, къ лицамъ, можетъ быть, жаждущимъ добра, но пугливымъ на перемѣну и какъ бы не полагающимъ вѣры въ людей, неуклонно указывающихъ путь общему нашему развитію. Наконецъ, оканчивая экзекуцію, Викторъ Петровичъ обратилъ свои громы на такъ-называемыхъ людей практическихъ, не умѣющихъ устремить взора далѣе рубежа собственныхъ полей и маетностей, да вдобавокъ еще скрывающихъ свое недовѣріе къ труженикамъ, дѣйствительно ставшимъ высоко, но ставшимъ на такую высоту лишь потому, что съ нея далѣе видно, и кругозоръ не въ примѣръ шире.
"Ужь сказалъ бы ты прямо", шепнулъ Иванъ Петровичъ своимъ сосѣдямъ: -- сказалъ бы ты, что свинья тотъ, кто не считаетъ себя великимъ мудрецомъ, а друзей твоихъ жемчужинами вселенной.
Кончились исключенія, и пришло время спустить букетъ фейерверка.
-- И не смотря на все сказанное, произнесъ Викторъ Петровичъ:-- я довѣрчиво и радостно предлагаю мой тостъ за представителей нашихъ новыхъ мировыхъ учрежденій, и мало того что предлагаю его, но смѣло говорю: пускай предстанетъ передъ насъ тотъ, кто имѣетъ сказать что-нибудь противъ моего привѣта. На нашемъ дружескомъ пирѣ, гдѣ всѣ сердца соединились въ одно, я смѣло кидаю мой вызовъ и открыто провозглашаю: пускай предстанетъ передъ насъ тотъ, кто рѣшается звать и считать насъ своими противниками!
На этомъ мѣстѣ рѣчи, двери боковой комнаты, находившейся въ десяти шагахъ отъ верхняго конца стола и, слѣдовательно, величавой Ирины Егоровны, двери уже нѣсколько минутъ какъ-то странно поскрипывавшія и колыхавшіяся, съ трескомъ распахнулись на обѣ стороны, и изъ нихъ, на самую средину комнаты, вылетѣлъ и растянулся на полу коренастый, красный, толстопузый человѣкъ по виду совершенно сходный съ сатирами на картинахъ Рубенса, и, что еще ужаснѣе, человѣкъ въ такомъ скудномъ и неприличномъ костюмѣ, что дамы вскрикнули, а хозяйка немедленно упала въ обморокъ.
Чтобъ объяснить какъ произошла такая неопрятная и неловкая интермедія, намъ слѣдуетъ вернуться немного назадъ и сказать кое-что объ отставномъ капитанѣ Подосиновикѣ, котораго проницательный читатель, безъ сомнѣнія, угадалъ въ растянувшемся пришельцѣ.
Послѣ предварительнаго завтрака или вѣрнѣе бутылки мараскина, выпитой всѣмъ на изумленіе, сей достопочтенный, но несовсѣмъ удобный для общежитія гость, былъ вынесенъ въ ближайшую отъ столовой комнату и положенъ на диванъ въ состояніи полнаго безчувствія, въ скорости перешедшаго въ сонъ весьма спокойный и крѣпкій, уходя на мировой съѣздъ, предводитель забылъ распорядиться насчетъ Подосиновика; Ирина же Егоровна, никуда не годная какъ хозяйка, и сверхъ того дувшаяся на всѣхъ съ самаго утра, не позаботилась обозрѣть ни столовой, ни сосѣднихъ съ ней аппартаментовъ. Наступило время обѣда и вся публика принялась за закуску, когда исправникъ, на минуту вышедшій изъ столовой для какихъ-то приказаній, открылъ убѣжище Подосиновика, еще не проснувшагося, въ такомъ опасномъ сосѣдствѣ. Онъ попробовалъ поднять его съ дивана; капитанъ только зарычалъ какъ тигръ гирканскій. Минуты были дороги, передвиженіе невозможно. Наскоро кликнувъ двоихъ служителей, исправникъ велѣлъ имъ снять со спящаго Подосиновика сапоги и верхнее платье, покрыть его шинелью, загородить ломбернымъ столомъ дверь, ведущую въ столовую, и уходя самъ, замкнулъ снаружи обѣ двери, черезъ которыя забулдыга могъ бы улизнуть изъ своего заточенія. Сдѣлавъ все это и разсчитывая на крѣпкій сонъ бывшаго воина, исправникъ успокоился и вернулся въ столовую, гдѣ уже всѣ размѣщались передъ трапезой.
Разсчетъ нашего тучнаго блюстителя благочинія могъ назваться отличнымъ; но, къ сожалѣнію, обѣдъ затянулся чрезвычайно долго, а восторженные крики послѣ первыхъ тостовъ разбудили Подосиновика. Капитанъ щелкнулъ языкомъ, весело осмотрѣлся вокругъ, приподнялся на диванѣ, понялъ что возлѣ него, за дверьми совершается пиръ и вознамѣрился было тотчасъ же влетѣть къ гостямъ, повернуться на одной ногѣ, пропѣть какую нибудь удалую пѣсню, однимъ словомъ совершить что-либо, по его мнѣнію, совершенно подходящее къ правиламъ всякаго оживленнаго собранія. Не смотря на вечерній сумракъ, онъ, однако, увидалъ, что ни сапоговъ, ни платья не имѣется ни на немъ, ни по близости. Къ чести Подосиновика надо заявить, что это обстоятельство тутъ же положило преграду его веселымъ замысламъ. Идти на пиръ, не имѣя на себѣ приличной одежды не согласился бы онъ и за цѣлую бутыль старой наливки. "По крайней мѣрѣ погляжу какъ они тамъ уписываютъ", кротко сказалъ онъ, взбираясь на столъ, приставленный исправникомъ и направляя взоры въ большую щель между разсохшеюся дверью и не совсѣмъ ровною дверною рамой. Пышное освѣщеніе столовой, наряды дамъ, звѣзды Ивана Ивановича, богатая сервировка стола поразили зрителя, даже усилили въ его душѣ запасъ кротости. Въ это время Викторъ Петровичъ говорилъ свою рѣчь, и Подосиновикъ, не желая проронить ни одного слова, сильно налегъ животомъ на дверь, не замѣчая того какъ она поскрипываетъ и подается. Ораторъ Краснопольскій совершенно поразилъ и отуманилъ его. "Каково откалываетъ? говоритъ самъ себѣ Подосиновикъ. Ни одного крестика на груди нѣтъ, а глядитъ страшнѣе всякаго генерала. Не хотѣлъ бы я попасть къ нему въ руки, да и вообще радъ что не попалъ на обѣдъ, а сижу себѣ въ безопасности за дверью..." Но посреди такого размышленія, дверь не выдержала тягости на нее налегшей. Замокъ отскочилъ, обѣ половинки стремительно распахнулись какъ створы градскихъ воротъ, сбитыхъ Гекторомъ, и бѣдный наблюдатель пира ринулся съ высоты стола и покатился подъ ноги пирующимъ.