Смятеніе произошло страшное, но оно продолжалось не долго. Иринѣ Егоровнѣ одна дама дала понюхать, въ маленькомъ флакончикѣ, такой чертовщины, что она быстро очнулась и чихнула три раза не хуже Ивана Петровича. Гости, едва удерживавшіеся отъ хохота, дали волю своему веселью; исправникъ бросился было изгонять Подосиновика, но въ томъ не настояло надобности. Капитанъ самъ вскочилъ на ноги, и по счастливому стеченію обстоятельствъ, прежде всего кинулъ взоры на удивленное, холодное и строгое лицо его превосходительства Виктора Петровича. При этомъ видѣ вся остальная храбрость изъ него выскочила; онъ пустился бѣжать въ припрыжку, миновалъ двери, въ передней вытребовалъ сапоги, и не добиваясь остального, даже не надѣвъ сапогъ, пустился вдоль по улицѣ.
Всѣ хохотали, но Михайло Егоровичъ и нѣкоторые изъ друзей его riaient jaune, по выраженію изящныхъ петербургскихъ чиновниковъ. По счастію, князь Туманскій, которому замѣчательный и врожденный тактъ замѣнялъ многія достоинства ума и образованія, поднялъ голосъ и произнесъ кратчайшую изъ спичей, совершенно кстати; "Нашъ дорогой гость, началъ онъ, глазами указывая на Виктора Петровича: -- прерванъ былъ неожиданно на томъ самомъ мѣстѣ рѣчи, гдѣ онъ вызывалъ на судъ общества всѣхъ противниковъ новыхъ мировыхъ учрежденій. Посреди общаго сочувствія, изъ боковой двери вылетѣлъ незнакомецъ скандалезнаго вида, вылетѣлъ не для спора, а только затѣмъ, чтобы растянуться у ногъ достопочтеннѣйшаго оратора. Лучшаго ничего онъ не могъ выдумать; я пью за его здоровье и позволяю себѣ пожелать, чтобъ и другіе, болѣе серіозные противники, нашли себѣ такую же участь".
-- Браво, браво, браво! закричали всѣ, а Михаилъ Егоровичъ обнялъ князя и снова заплакалъ такими радостными слезами, что обѣдъ кончился посреди веселія и чувствительнѣйшихъ изліяній.
1862.