Не успѣлъ показаться оберъ-полиціймейстеръ, какъ Олимпіада Павловна первая сдѣлала на него натискъ, съ такимъ плачемъ и такимъ потокъ жалобъ, что первый монологъ ея одинъ тянулся три четверти часа, къ ужасу слушателей и свидѣтелей. Оберъ-полиціймейстеръ поблѣднѣлъ и потребовалъ стаканъ воды. Еще четверть часа, и онъ отеръ лицо платкомъ и опустился на стулъ, тщетно стараясь остановить просительницу. Еще пять минутъ, и глаза полиціи вскочилъ со стула, поклонился Олимпіадѣ Павловнѣ, проговорилъ поспѣшно: "Бога ради, ступайте домой и дѣлайте какъ знаете", а вслѣдъ затѣмъ ушелъ изъ залы.
Наша героиня торжественно возвратилась домой; слухъ о побѣдѣ, ею одержанной, разошелся по городу. Болѣе недѣли прошло, и обгорѣлые обломки все еще валялись на старомъ мѣстѣ; о постройкѣ забора помину не было. Городовые и хожалые робко обходили домъ дѣвицы Чемезовой. И вдругъ, въ одно прекрасное утро, отправляясь въ церковь, Олимпіада Павловна замѣтила, что дѣйствительно видъ ея двора, помойной ямы и иныхъ черныхъ построекъ неблагообразенъ, даже отвратителенъ со стороны улицы. Немедленно позвавши дворника, она сперва обругала его колпакомъ, лѣнтяемъ и свиньей, а потомъ дала поколѣніе къ завтраму же приговорить рабочихъ для постройки забора. Не прошло недѣли, какъ на мѣстѣ разрушенной ограды уже воздымалась новая, и не только воздымалась, но сіяла яркою зеленою краской, самою дорогой изъ всѣхъ красокъ!!!
Сейчасъ разсказанный мною эпизодъ, довольно ясно изображаетъ личность Олимпіады Павловны; но онъ не можетъ разъяснить причины, но которымъ и я, и всѣ наши сосѣди искренно любили сердитую барышню. А мы ее любили очень, хотя по временамъ и звали ее самодуромъ, старымъ дитятей и трещеткой. Любили же ее мы за то, что она была до крайности добра, забавна и умна, умна самымъ оригинальнымъ образомъ. Посреди вздора, котораго не позволила бы себѣ старая индѣйка, еслибъ индѣйки умѣли говорить, у Олимпіады Павловны безпрерывно проскакивали умныя мысли, юмористическія замѣчанія, а иногда и фразы свидѣтельствовавшія о способностяхъ, выходящихъ изъ общаго уровня. Кто не умѣлъ къ ней подходить и держать бесѣду, для того моя сосѣдка являлась сухою, скучнѣйшею и невѣжливою старою дѣвой, но съ близкими и цѣнящими ее людьми, она оказывалась добрѣйшимъ существомъ, смѣялась сама надъ собой, и нисколько не таила запасовъ наблюдательности и юмора, даннаго ей природой. Какъ помѣщица, Олимпіада Павловна никуда не годилась. Доходовъ съ имѣнія она не имѣла никакихъ, но ругалась съ мужиками съ утра до вечера. Крестьяне терпѣть ее не могли за эту брань и пиленье, воровали ея лѣсъ, пустошили ея земли, не платили оброка, однако сами не богатѣли ни мало, и считались первыми пьяницами во всемъ краѣ.
Когда мы съ Матвѣевымъ пришли въ гостинную, Олимпіада Павловна, терзавшая сестру какимъ-то разсказомъ о гусяхъ нарочно пущенныхъ дьячкомъ въ ея ржаное поле, остановила свой разсказъ на словахъ: -- я и говорю, притащите ко мнѣ этого мерзавца, такъ за его скверную косичку и тащите!... Владиміръ Матвѣевичъ, и я считались первыми друзьями барышни. Но на это утро она окинула насъ гнѣвнымъ взоромъ, встала съ кресла, присѣла передъ нами съ обидно-ироническимъ почтеніемъ, и сказала: "очень, очень вамъ благодарна, батюшки! Вѣкъ не забуду вашихъ великихъ благодѣяній. Стану по міру ходить да поминать насъ, мои благодѣтели!"
-- Что вы, Богъ съ вами? Что мы вамъ сдѣлали, Олимпіада Павловна? спросилъ посредникъ.
-- Не случилось ли чего съ вами, сохрани Боже? сказалъ я, въ свою очередь.
Олимпіада Павловна оправила свое простое, но изящное платьице, изъ тонкой шелковой матеріи, (она всегда одѣвалась со вкусомъ).
-- Слышите, еще спрашиваютъ, не случилось ли чего съ вами. За новые порядки я пришла благодарить васъ, батюшки. Видите, понадѣлали нищихъ, да еще подшучивать явились! Вдовъ и сиротъ не забыли, помоги вамъ Господи. Вѣкъ не забудемъ вашихъ милостей, всѣ сосѣди за васъ Бога молятъ.
-- Да побойтесь Бога, Олимпіада Павловна, чѣмъ же мы то съ Владиміромъ Матвѣичемъ виноваты въ новыхъ порядкахъ?
-- Чѣмъ виноваты?... Всѣмъ виноваты! Кабы вы по меньше радовались всякой новинкѣ, да умѣли бы держать языкъ за зубами, не было бы и дѣлъ этихъ безобразныхъ. Отъ копѣечной свѣчи Москва загорѣлась, отъ вашихъ рѣчей всей бѣдѣ начало! Видишь, нашлись радѣтели!