Вся дорога отъ Петровскаго къ имѣнію Петра Ивановича Зарудкина, на пространствѣ цѣлыхъ двадцати трехъ верстъ, чрезвычайно живописна, а самый уголокъ уѣзда, по которому она пролегаетъ, слыветъ ***скою Швейцаріей. Всякая русская губернія, какъ извѣстно, имѣетъ свою Швейцарію. Я не на столько ослѣпленъ патріотизмомъ, чтобы равнять нашъ скромный край съ берегами Лемана и Рейна, но простодушно сознаюсь, что и онъ имѣетъ свою пріятность, особенно если на него глядишь въ ясное іюльское утро, а такое утро именно стояло въ день моего выѣзда. Двѣ гряды холмовъ, заросшихъ лѣсомъ или усыпанныхъ деревнями, на большое пространство тянутся почти параллельно одна другой, иногда широко раздвигаясь, иногда сближаясь на самое малое разстояніе. Лощина между возвышенностями во всю длину украшена быстрою и извилистою рѣчкой, и хотя, по правдѣ сказать, составляетъ одно безконечное болото, поросшее кустарникомъ, но видъ ея сверху замѣчателенъ, даже разителенъ. Обманутому глазу представляется какой-то фантастически громадный паркъ, обнесенный съ двухъ сторонъ обрывистыми стѣнами горъ, наполненный рощицамщ группами деревьевъ, изумрудными лужайками, и голубыми прогалинами рѣки, теряющейся отъ глазъ далеко, далеко... И конечно, еслибъ осушить эту полосу земли, она стала бы похожа на богатый паркъ не только что издали; но осушать ее некому, да сверхъ того она и въ болотистомъ состояніи даетъ хорошее сѣно въ большомъ количествѣ.
Въ двадцати трехъ верстахъ отъ моей усадьбы, двѣ цѣпи холмовъ, о которыхъ упомянуто, сходятся такъ что между ними остается пространство на хорошій ружейный выстрѣлъ, не болѣе. Рѣчка, словно досадуя на стѣсненіе ея простора, начинаетъ шумѣть и бѣжитъ полнѣе, а весною дѣлаетъ нѣкоторыя шалости, особенно съ длиннымъ мостомъ черезъ нее перекинутымъ. И къ правому и къ лѣвому ея берегу сходятся два небольшіе, но старые сада, съ вѣковыми липами и соснами, отъ дряхлости получившими какую-то неистово-искривленную наружность. Сады эти тутъ находятся съ незапамятныхъ временъ. Съ незапамятныхъ же временъ на рѣчку, изъ-за садовой зелени выглядывали двѣ пустыя мызы съ усадебными постройками. Первый помѣщичій домикъ, на лѣвомъ берегу, не взирая на заброшенное состояніе, смотрѣлъ весело, имѣлъ зеленыя ставни, балконъ и венеціанское окно въ мезонинѣ. Второй, на правомъ, отличался дикостью наружности. Когда я проѣзжалъ мимо его дитятей, мнѣ грезилось нѣчто страшное въ его бревенчатыхъ стѣнахъ, покачнувшейся, нависшей крышѣ, и особенно въ оконныхъ стеклахъ сквернаго бутылочнаго стекла, отливавшагося по мѣстамъ всѣми цвѣтами радуги. Много лѣтъ оба дома стояли въ запустѣніи, сады глохли, и о владѣтеляхъ этихъ двухъ смежныхъ имѣній никто ничего не зналъ въ уѣздѣ.
И вдругъ, весной 185* года, все ожило и зашевелилось въ той и въ другой усадьбѣ. Безъ вѣсти пропавшіе помѣщики вмѣстѣ явились на родное пепелище, рука съ рукой, съ твердымъ намѣреніемъ докончить на немъ остатокъ жизни. Домикъ налѣво перебрали, вычинили, обшили новымъ тесомъ, домикъ направо разметали до основанія, а на мѣсто его вывели нѣкую чудную постройку, снаружи напоминающую госпитальный баракъ въ лагерѣ, однако внутри весьма помѣстительную, теплую и даже комфортабельную. Затѣмъ пошло очищеніе садовъ и устройство полевого хозяйства; послѣднее, въ его малыхъ размѣрахъ, пошло прекрасно, потому что мѣста вокругъ отличались не одною красотою, но замѣчательнымъ и очень рѣдкимъ у насъ достоинствомъ почвы.
Петра Ивановича Зарудкина и друга его, Ивана Петровича Германа, скоро полюбили въ уѣздѣ. И дѣйствительно, болѣе добрыхъ и оригинальныхъ сосѣдей-холостяковъ трудно было пожелать для своего домашняго обихода. Ни тотъ, ни другой не могли назваться людьми очень высокаго образованія, но оба много шатались по свѣту, и видѣли довольно, и были утомлены жизнью, не успѣвъ, однакоже, отъ этого утомленія перейдти къ счастію. Петръ Ивановичъ отличался въ нѣсколькихъ походахъ, слылъ человѣкомъ испытанной храбрости, но при этомъ былъ хуже всякой женщины мнителенъ на счетъ здоровья, а въ обращеніи, особенно съ чужими, робокъ и застѣнчивъ. Иванъ Петровичъ, напротивъ, никогда не нюхавшій пороха, и молодость свою употребившій на промотаніе нѣсколькихъ доставшихся ему наслѣдствъ, глядѣлъ отставнымъ рубакой и отличался постоянною, по временамъ даже утомительною веселостію нрава. Давно уже извѣстно, и въ разныхъ книгахъ было сказано, что къ людямъ привязываешься не за голову ихъ, а за сердце, а по этой части нашихъ друзей цѣнилъ всякій. Самая исторія ихъ дружбы къ нимъ располагала. Петръ Ивановичъ, раненный подъ Инкерманомъ, въ тѣсномъ госпиталѣ захватилъ горячку; едва оправившись, поѣхалъ въ Петербургъ долѣчиваться; но дорогой заболѣлъ снова, въ маленькомъ и гнусномъ городкѣ безъ всякихъ удобствъ для больного, одномъ изъ тѣхъ городковъ, какіе у насъ иногда лежатъ на почтовыхъ трактахъ, словно для большаго унынія и омерзснія проѣзжающимъ. Къ счастію его, въ этотъ городокъ, какая-то буря, съ какой-то ярмарки, занесла на временное жительство Ивана Петровича Германа. Услышавъ, что на дрянномъ постояломъ дворѣ лежитъ больной офицеръ, и судя по фамиліи, сосѣдъ его, по единственной оставшейся отъ продажи деревенькѣ, Иванъ Петровичъ изловилъ неуловимаго уѣзднаго медика, пріискалъ чистое помѣщеніе, перевелъ туда больного и безотлучно провелъ при немъ около мѣсяца. Петръ Ивановичъ выздоровѣлъ и навсегда привязался къ человѣку, въ такой тяжкій часъ оказавшему ему такія услуги. И никогда онъ такъ не нуждался въ подобномъ другѣ: рана и двѣ опасныя болѣзни расшатали его скорѣе нравственно чѣмъ физически. Сложеніе его, крѣпкое но природѣ, пострадало немного, но отъ воспоминаній о прошломъ Петръ Ивановичъ пріучился считать себя существомъ полумертвымъ, хилымъ, обязаннымъ лѣчиться и предназначеннымъ прожить на свѣтѣ года два-три, не болѣе.
Не слѣдуетъ думать, однакоже, чтобъ отношенія друзей нашихъ представляли одну аркадскую сладость. Вопервыхъ, они часто ссорились по хозяйственнымъ вопросамъ: Петръ Ивановичъ, человѣкъ русскій, по аккуратности превосходилъ Нѣмца; а Иванъ Петровичъ, съ его нѣмецкою фамиліей, безалаберностью своею напоминалъ истаго Россіянина. Сверхъ того, если проѣзжій пріятель ночевалъ у Ивана Петровича и на другой день не шелъ обѣдать къ Петру Ивановичу или наоборотъ, сосѣди дулись одинъ на другого. Наконецъ Германъ дразнилъ Зарудкина, ругая докторовъ и гомеопатію, а подполковникъ сердилъ друга, отзываясь, что ходить по полямъ въ халатѣ и туфляхъ совсѣмъ неблагопристойно, а въ худую погоду -- то же, что самоубійство. Все это придавало нѣкоторую соль жизни нашихъ сосѣдей, но главными ея пріятностями были, конечно, дружба, гостепріимство и спокойствіе ихъ окружавшія. Признаюсь откровенно, что двадцать или тридцать дней, въ разное время проведенныхъ мною подъ кровлей Петра Ивановича и Ивана Петровича принадлежали къ числу едва ли не самыхъ милыхъ и ясныхъ въ моей жизни. Послѣ этого не трудно догадаться, до какой степени былъ я пораженъ извѣстіемъ о томъ, что можетъ быть этимъ днямъ уже не возобновиться.
Не успѣлъ я по дремучей липовой аллеѣ подъѣхать къ дому Петра Ивановича, какъ сердце мое почуяло какія-то перемѣны къ худшему. Въ саду оказывалось цвѣтовъ на половину, менѣе чѣмъ бывало, на дворѣ не замѣчалось прежняго движенія, на барскомъ крылечкѣ задумчиво сидѣлъ и болталъ ногами Калебъ хозяина, деньщикъ Тыщенко, котораго я ни разу въ жизни не видѣла, не только сидящимъ, но даже стоящимъ въ бездѣйствіи. Завидѣвъ меня, старикъ выразилъ большое удовольствіе и на вопросъ мой сообщилъ со вздохомъ: "Совсѣмъ одурѣлъ нашъ баринъ; ужь въ наши ли съ нимъ годы безъ теплаго гнѣзда оставаться!" Преданный хохолъ не могъ даже представить себѣ, что по всей вѣроятности Петръ Иванычъ не возьметъ его за границу. Самъ баринъ находился неподалеку въ полѣ; за нимъ побѣжалъ крошечный пучеглазый мальчуганъ съ бѣлою головой.
Я вошелъ въ кабинетъ хозяина. Все смотрѣло по старому; французскіе штуцера, турецкія сабли, револьверъ взятый у Англичанина и другіе трофеи сверкали, какъ серебро. Пылинки не было на третьемъ томѣ Домашняго Лѣчебника, Макробіотикѣ и нумерахъ Русскаго Инвалида, разложенныхъ гдѣ слѣдуетъ. Бездна мелкихъ вещицъ, дорогихъ для стараго военнаго холостяка, громоздилась но этажеркамъ и столамъ: тутъ были портреты товарищей, потускнѣвшіе отъ времени, коническія пули новой формы, модель нарѣзного орудія, янтарные мундштуки странныхъ размѣровъ, чучелы рѣдкихъ птицъ и звѣрковъ. Все казалось такимъ домовитымъ, все, какъ кажется, пришло сюда именно за тѣмъ, чтобы, сладко вздохнувъ, успокоиться на опредѣленномъ мѣстѣ и потомъ ужь не сходить съ него во вѣки. Но зловѣщій видъ придавала кабинету карта, разложенная на конторкѣ, карта милая лишь молодымъ людямъ и вообще народу еще не уходившемуся: карта желѣзныхъ дорогъ Европы. Могъ ли я когда нибудь подумать, что увижу подобное безобразіе въ кабинетѣ Петра Иваныча? Знакомые шаги послышались на балконѣ, и самъ хозяинъ предсталъ предо мной, имѣя на себѣ, не смотря на жару, высокія резинковыя калоши и сюртукъ военнаго покроя, подбитый ватой. За первыми поцалуями пошелъ разговоръ о здоровьи, всегда очень важный въ жизни Петра Ивановича. Оказалось, что онъ никакъ не чувствуетъ себя способнымъ прожить долѣе года, что онъ ничего не ѣстъ, не можетъ согрѣться вечеромъ, а главное лишился сна и проводитъ мучительныя ночи.
-- Что же, спросилъ я: -- вы совсѣмъ не спите или сонъ вашъ тревоженъ?
-- Совсѣмъ не сплю, да и сонъ нехорошій. Ложусь я рано, въ началѣ одиннадцатаго. Сперва, какъ будто заснешь и вдругъ проснешься; сердце бьется. Полежишь, полежишь, опять заснешь, опять проснешься, а вставать рано. Заснешь опять... ну и встанешь такимъ разбитымъ.
Я едва удерживался отъ смѣха.-- А не случалось вамъ лечь къ ночи и встать поутру, совсѣмъ не спавши?