-- Прекрасно, господа! замѣтилъ Шайтановъ.-- Но я нахожу, во первыхъ, что, написавъ такіе прекрасные стихи, вамъ совсѣмъ незачѣмъ приводить ихъ въ исполненіе; ибо не все то хорошо бываетъ въ дѣйствительности, что хорошо въ стихахъ. А во вторыхъ, мнѣ кажется страннымъ, съ какою цѣлію вы повторили сейчасъ ровно восемь разъ частицу: да? Восемь, ни больше, ни меньше! То есть ровно двадцать-четыре раза втроемъ. Но моему мнѣнію, она вовсе не заслуживаетъ, чтобъ такіе достойные джентльмены такъ много ею занимались!
-- Тутъ есть своя причина, замѣтилъ старшій джентльменъ.
-- Грустная причина прибавилъ средній.
-- Трагически грустная, заключилъ младшій.
Такъ какъ имъ очевидно хотѣлось разсказать ее, то мы попросили.
"Надо вамъ знать, господа, началъ младшій джентльменъ, что между нами былъ одинъ -- именно я, которому счастіе какъ будто начинало благопріятствовать. Разъ мы шли -- и намъ показалось, что красавица наша привѣтливо улыбнулась. Но кому? чтобъ разрѣшить разгадку, мы разошлись, и каждый изъ насъ по одиначкѣ прошолъ мимо красавицы. Она не улыбнулось первымъ двумъ, и я пошолъ въ свою очередь съ трепещущимъ сердцемъ. Какъ описать мой восторгъ! она улыбнулась, и какъ мило, какъ ласково! Мнѣ слѣдовало улыбнуться, можетъ быть поклониться, можетъ быть даже заговорить и познакомиться'?... И цѣлый день ходилъ мимо садика, чтобъ показать ей признакъ моего вниманія. Но и не осмѣлился даже улыбнуться, не только поклониться или заговорить! Я боялся даже глядѣть на нее, такъ что она наконецъ разсердилась и ушла въ свою комнату. Съ тѣхъ поръ она уже никому изъ насъ не улыбалась привѣтливо; въ глазахъ ея мы читали только насмѣшку. Тогда, полный презрѣнія къ самому себѣ за малодушную трусость, я сочинилъ стихотвореніе, которое...
-- Сдѣлайте одолженіе прочтите намъ лучше самое стихотвореніе, сказалъ я
И онъ прочелъ;
Несчастный день! позорный день!
День срама и стыда!