Шайтановъ налилъ три рюмки настойки, произнеся: -- Вотъ кофе каждаго порядочнаго человѣка.
Читатель, ты можешь не вѣрить моимъ словамъ; но истина требуетъ замѣтить, что при нашихъ словахъ на угрюмомъ лицѣ величественнаго отшельника мелькнула слабая улыбка. Онъ взялъ одну изъ трехъ рюмокъ, выпилъ ее и, будто боясь поддаться очарованію людского общества, тотчасъ же самъ проводилъ насъ въ холодную и пустую комнату, которая намъ, утомленнымъ путникамъ, показалась милѣе магометова рая.
Мы проснулись поздно, и -- о чудо!-- незнакомецъ самъ посѣтилъ насъ.
-- Отобѣдаемъ вмѣстѣ, сказалъ онъ: -- буря будетъ ночью; это я знаю потому, что, отрекшись отъ общества людей, привыкъ изучать природу. Вчера я покусился на нашу жизнь, и потому обязанъ вамъ радушнымъ пріемомъ, на сколько можетъ быть радушенъ пріемъ человѣка, ненавидящаго родъ человѣческій. А послѣ обѣда мы всѣ сядемъ за лѣсомъ, тамъ, гдѣ море плещется о безлюдный берегъ, и тамъ, на берегу морскомъ, вы услышите мою исторію, вы узнаете, за что я возненавидѣлъ людей и укрылся въ этой уединенной дачѣ близь Лахты, гдѣ проживаю зимою и лѣтомъ, и гдѣ, вѣроятно, будутъ похоронены мои кости, вдали отъ треволненій, отъ людей съ ихъ злобою и коварствомъ.
Потомъ мы пошли въ столовую и за простымъ, но сытнымъ столомъ позабыли часть своего горя.
Глава XXVI.
ИСТОРІЯ ДАЧНАГО ОТШЕЛЬНИКА, ИЗЪ КОТОРОЙ ЧИТАТЕЛЬ УВИДИТЪ, ДО КАКОЙ СТЕПЕНИ ОПАСНА ДРУЖБА СЪ ВѢРОЛОМНЫМЪ ЧЕЛОВѢКОМЪ.
О, люди -- жалкій родъ, достойный слезъ и смѣха!
Пушкинъ.
О, люди!-- порожденіе крокодиловъ!