Я прочелъ ваше "Путешествіе" и спѣшу передать кой-какія предкаминныя мечтанія насчетъ вашихъ записокъ вообще и васъ самихъ въ особенности. Въ васъ нѣтъ творчества, то-есть того рѣдкаго дара, который навѣвается широкосозерцательною силою мышленія и неумолимо безжалостнымъ анализомъ дѣйствительности во всѣхъ ея видахъ и проявленіяхъ, для ея большаго обобщенія, для раскрытія ея кульминаціонныхъ точекъ. Вы могли возвести лицо Чернокнижникова въ перлъ созданія, опираясь на истину въ жизни, въ наукѣ и въ искусствѣ и на рефлективную сосредоточенность мысли,-- но не сдѣлали этого, а потому вы не художникъ, а простой поденщикъ! Говорятъ, что "Сантиментальное Путешествіе" имѣло успѣхъ; такой успѣхъ можетъ только огорчить человѣка. Кто хвалитъ насъ? юноши, непроникнутые пониманьемъ жизни, люди среднихъ лѣтъ, то есть филистеры, погрязшіе въ прозѣ, старики, полные старческихъ взглядовъ на искусство, женщины, вовсе не понимающія даже той простой истины, что человѣкъ всегда человѣкъ и стало быть всегда ошибается. Но истинный художникъ пройдетъ мимо вашего труда приговаривая: произведеніе дурное, бездарное, унижающее словесность.
Весь вашъ
Антонъ Бенелоквантовъ.
P. S. Будьте увѣрены, любезнѣйшій господинъ Чернокнижниковъ, что все написанное здѣсь сказано болѣе для красоты слога. Если же вы сочините что нибудь новое въ родѣ вашего "Сантиментальнаго Путешествія", то приносите прямо ко мнѣ: я статью куплю, отпечатаю и даже займусь ся распродажею.
А. Б.
No 2, Нарва, 1850 года.
Почтеннѣйшій, любезнѣйшій, неоцѣненный, новый и дорогой мой литературный собратъ Иванъ Александровичъ! (Откуда этотъ господинъ узналъ, что меня зовутъ Иваномъ Александрычемъ?)
Виватъ, Иванъ Александровичъ! нашъ новый Пиго-Лебренъ. Иванъ Александровичъ! продолжайте вашъ такъ счастливо начатый трудъ! дайте намъ еще нѣсколько "Сантиментальныхъ Путешествій", подобныхъ первому, и посреди вашихъ успѣховъ не забывайте, что у васъ есть всегда другъ и защитникъ, вѣрный поборникъ истины, добрый, хотя по временамъ брюзгливый, старичишка Евсей Барнауловъ! Да нѣтъ! вы забудете о насъ: ныньче всѣ такъ скоро забываютъ своихъ учителей и предшественниковъ... Да и что Барнауловъ -- брюзга, ничтожный писака. Вѣдь еще мой покойный другъ Грибоѣдовъ сказалъ:
Свѣжо преданіе, а вѣрится съ трудомъ...
А хорошій былъ человѣкъ покойный Грибоѣдовъ! мы съ нимъ часто сходились, даже курили изъ одной трубки, которая хранится у меня (не вѣрящіе могутъ зайти ко мнѣ и ее поглядѣть). Одинъ разъ сидѣла насъ вечеркомъ маленькая компанія: я, Александръ Сергѣичъ Пушкинъ, покойный Николай Иванычъ Гнѣдичь, нашъ незабвенный исторіографъ Николай Михайлычъ Карамзинъ и остроумный Грибоѣдовъ. Какъ теперь помню, Пушкинъ говоритъ: "Читалъ я наши журналы: все въ нихъ такъ скучно и серьёзно,-- хотѣлось бы почитать чего нибудь веселенькаго, да нѣтъ ничего... напиши хоть ты Барнауловъ!"