Такимъ градомъ упрековъ встрѣтилъ меня на дняхъ одинъ изъ сотрудниковъ "Современника", черезъ котораго я доставилъ въ редакцію мою рукопись. Что мнѣ было дѣлать? Я оправдывался какъ могъ и наконецъ принужденъ былъ дать докучливому сотруднику торжественное обѣщаніе, что непремѣнно на дняхъ же пришлю ему конецъ моихъ похожденій.

Однако же, легче было дать обѣщаніе, чѣмъ исполнить. Въ чемъ заключалась причина моего долгаго молчанія? Неужели вы не догадываетесь, почтенный читатель?

Въ счастьи человѣкъ дѣлается лѣнивъ: что за охота повторять въ своемъ воображеніи тяжолыя минуты, которыя уже пережиты, снова ставить себя на трудную дорогу, съ бурями, ураганами и всевозможными препятствіями, когда наконецъ добрался до желанной пристани?

А я именно нахожусь теперь у пристани. Я счастливъ и благословляю мою судьбу. До воспоминаній ли тутъ? Пусть себѣ говорятъ -- Чернокнижниковъ оплошалъ, Чернокнижниковъ оказался несостоятельнымъ -- не хочу знать вашихъ упрековъ, вашихъ журнальныхъ сплетень, мелочныхъ интригъ, мелочной зависти, по милости которыхъ самымъ простымъ вещамъ придаете вы характеръ обвинительный и неблаговидный! Я писалъ, когда была охота,-- кончилъ когда охота прошла. Я не буду, не хочу, не умѣю писать по заказу. Въ первый и въ послѣдній разъ связываю себя обѣщаніемъ -- впередъ, если буду писать что нибудь, первое условіе: берите то, что есть, а за то, что будетъ, не отвѣчаю. Вы хотите конца моихъ похожденій. Можетъ быть, современемъ, когда поуспокоюсь, попривыкну къ моему новому положенію, освоюсь съ моимъ счастьемъ,-- можетъ быть, тогда я и разскажу вамъ удивительныя и чудныя превращенія, которыми судьба довела меня до настоящаго блаженства. Теперь -- и то по неотступной нашей просьбѣ -- могу сказать одно: я уже третій мѣсяцъ женатъ на моей милой Танѣ, живу въ великолѣпномъ домѣ, держу своего повара, имѣю четверню прекраснѣйшихъ лошадей,-- короче, у меня сто тысячъ годового дохода. Какимъ образомъ все это сдѣлалось? Долгой нѣтъ охоты разсказывать! Скажу коротко: всѣ мои бѣдствія и моей Тани, всѣ препятствія на пути, который мы прошли, пока соединились. всѣ неудачи, несчастія -- все было не болѣе, какъ испытаніе! Люди, насъ любившіе, желавшіе намъ счастія и не менѣе насъ самихъ хлопотавшіе о нашемъ соединеніи -- и притомъ люди почтенные, солидные, богатые -- желали, чтобъ мы заслужили наше счастіе. "Счастье, дорого доставшееся, дорого и цѣнится" -- говорили они и не ошиблись: я высоко ставлю свое счастіе, глубоко его чувствую, и никакія въ мірѣ обстоятельства, не только ваши журнальныя бури въ стаканѣ воды, не въ состояніи возмутить его.

-----

Не могу, однакожь, не сознаться, что мнѣ былъ пріятенъ успѣхъ моего "Путешествія" и то сочувствіе, которое замѣчалъ я въ читателяхъ къ бѣдному, безвѣстному, скромному Чернокнижникову.

Почтеннѣйшій и благосклонный читатель! я былъ бы чудовищемъ неблагодарности, еслибъ не заключилъ моихъ похожденій обращеніемъ къ тебѣ. Успѣхъ моего "Сантиментальнаго Путешествія" превзошолъ всѣ ожиданія; а ты долженъ знать, о добрый читатель, что послѣ счастливой любви нѣтъ наслажденія выше литературнаго успѣха. Теперь я нахожусь въ эмпиреяхъ и не скрываю моего удовольствія. Чуть являюсь я гдѣ нибудь, вездѣ слышится ласковый шопотъ, всѣ на меня поглядываютъ, и рѣчи такого рода достигаютъ до моихъ ушей: "Вотъ господинъ Чернокнижниковъ! Познакомьте меня съ Чернокнижниковымъ. Ну вотъ, душа моя, ты мнѣ все говорила: покажите мнѣ Чернокнижникова!-- Я хочу сдѣлать обѣдъ для Чернокнижникова" и т. п. А дамы? Боже мой, да изъ за ихъ одобренія самъ Албертъ Великій, кажется, готовъ сочинить стихи или романъ съ трагическимъ окончаніемъ! Какъ мило онѣ краснѣютъ и улыбаются при рекомендаціи, какъ ласково глядятъ онѣ мнѣ вослѣдъ, съ какой наивностью освѣдомляются о томъ, что случилось съ смѣлою Танею, и не съ натуры ли писанъ портретъ кроткой Натальи Николаевны! Даже одна изъ нихъ очень интересовалась Копернаумовымъ и выразилась такъ: "Въ его натурѣ есть нѣчто высокое, и сей свирѣпый человѣкъ можетъ исправиться, если полюбитъ достойную женщину!..." И всѣмъ этимъ я обязанъ тебѣ, благосклоннѣйшій изъ читателей. Безъ тебя я былъ голосомъ вопіющаго въ пустынѣ, эоловой арфой безъ вѣтра, разливающею гармонію среди унылой окрестности. Я умѣю быть благодарнымъ и никогда не назову тебя толпою и другими названіями, которыми утѣшаютъ себя поэты и романисты, не видавшіе въ жизнь свою успѣха.

Но не одни лавры вѣичаютъ мою голову: ты самъ знаешь, что нѣтъ розы безъ шиповъ, и что терніи часто сыплются на самый ровный путь жизни. Къ терніямъ моего успѣха я причисляю огромное количество писемъ и записокъ, полученныхъ мной за это время, изъ которыхъ не всѣ лестны для моего самолюбія. Откуда мои новые корреспонденты провѣдали мой адресъ -- этого я не могу сказать. Письма эти полны самыхъ противорѣчащихъ сужденій о моемъ произведеніи: иныя поражаютъ своею свирѣпостью, другія очаровываютъ вѣжливостью и похвалами. Для примѣра, привожу нѣкоторыя изъ нихъ:

1. Спб., 20 августа 1850 года.

Милостивый государь мой!