И мнѣ указали на конецъ Покой Деревни. Я пошолъ туда и скоро увидѣлъ изящную вывѣску, на которой одинъ щеголь, въ клѣтчатыхъ панталонахъ съ лампасами, пускалъ кровь какому-то господину, одѣтому съ таковымъ же дендизмомъ, а другой прицѣливался бритвой къ чьей-то намыленной физіономіи съ такимъ видомъ, какъ будто готовился съ разу отхватить у жертвы своей носъ. Черезъ минуту и сидѣлъ уже у новодеревенскаго Фигаро; щеки мои были намылены и носъ мой страдалъ между двумя грязными пальцами брадобрѣя.
Въ лавкѣ сидѣли еще цырульница, помощникъ хозяина и намыленный человѣкъ съ пунцовымъ носомъ и геройскою наружностью. Всѣ эти лица вели между собой пріятельскій и, какъ сейчасъ увидитъ читатель, не лишонный любопытства разговоръ
-- Такъ, такъ, Иванъ Ѳедосѣичъ, говорилъ пунцовый носъ,-- и при каждомъ его словѣ въ комнатѣ разливался запахъ спиртныхъ напитковъ; -- продайте мнѣ ваши бритвы; право, надоѣло ходить къ вамъ: послѣ вашего мыла прыщи по физіономіи такъ и гуляютъ.
-- Не могу, лаконически отвѣчалъ цырульникъ, нещадно нацарапывая мой подбородокъ.
-- Такъ купите для меня пару; я деньги, право, заплачу.
-- Да будто у васъ своихъ нѣту? спросила жена цырульника, пріостановивъ свое вязанье.
-- Были, Амалія Экбертовна, были у меня бритвы, да сестра -- знаете, Лукерья Петровна -- увезла ихъ въ деревню.
-- Будто сестрица ваша брѣется? любопытно спросила нѣмка.
-- Эхъ вы, куды хватили! Дѣло-то все было очень просто, какъ-то воротился домой, ну, знаете, подгулявши, да и забурлилъ немножко, взялъ бритвы въ руки, иду къ женѣ и сестрѣ да приговариваю: "ахъ, вы такія и этакія -- сейчасъ васъ зарѣжу!" Ну, извѣстное дѣло, меня связали, уложили спать, бритвы уложили въ сундукъ, да такъ, позабывши, и увезли.
-- Вы шутите, сказала Амалія Экбертовпа.