Итакъ, искусно драпировавшись альмавивою, я пошолъ между скамьями, внимательно оглядывая женскія головки... а сколько тутъ было хорошенькихъ головокъ! Тутъ была и мантилія, которой не могъ видѣть Выпивкинъ, не вздохнувши глубоко; тутъ была брильянтика, составлявшая счастіе многихъ Донъ Жуановъ, и Катишь, по своей живописи прозванная Эсмеральдою... Тутъ были и вы, лилія береговъ Чорной рѣчки, и вы, граціозная баронесса Д***, и вы, ни съ кѣмъ не сравнимая Z, съ которой такъ отрадно летать по гладко натертому паркету!... Но я вдаюсь въ тонъ разсказовъ изъ большого свѣта, забывая, что я всегда нападалъ на подобные разсказы. Однимъ словомъ, общество было избранное, зелень еще свѣжая, вѣтерокъ дулъ такъ пріятно, что я что-то замѣшкался въ какомъ-то уголку сада и немного опоздалъ въ залу, гдѣ пѣли цыгане.
А тамъ происходило нѣчто неслыханное, пѣсни удавались превосходно, и каждая изъ нихъ повторялась троекратно. Когда Лиза окончила милую коровушку, въ которой такъ художественно выражена досада хорошенькой и лѣнивой молодицы на хозяйственные хлопоты, яростное браво потрясло своды комнаты. Одинъ господинъ до того былъ тронутъ, что дружелюбно глядѣлъ на совершенно незнакомыхъ людей и только смѣялся самымъ добродушнѣйшимъ образомъ; другой кинулъ букетъ, третій закричалъ: "Полюби меня!", требуя, чтобъ ему спѣли пѣсню подъ этимъ названіемъ. Но всего страннѣе было поведеніе двухъ низенькихъ и толстенькихъ господь въ пальто гороховаго цвѣта: они усѣлись на полу около эстрады и, измучивъ себя восторженными аплодисманами, залились горькими слезами.
-- О чемъ вы плачете'? спросилъ ихъ я, вѣрный своему обыкновенію заговаривать съ знакомыми и незнакомыми.
-- Мы не стоимъ этого! отвѣчалъ одинъ изъ нихъ, продолжая плакать.
-- Чего вы не стоите? продолжалъ я, думая, что какъ нибудь невольно обидѣлъ чувствительныхъ пріятелей.
-- Мы не стоимъ такой о насъ заботливости! хныкая перебилъ другой: -- такой праздникъ! такіе сюрпризы, такія пѣсни и еще шаръ впереди!... Нѣтъ, распорядитель праздника слишкомъ великъ для нашего желѣзнаго вѣка... мы не стоимъ его внимательности, мы не стоимъ его изобрѣтательности, его гостепріимныхъ праздниковъ!
-- Мы не стоимъ, мы не стоимъ! повторилъ другой, вынимая изъ кармана платокъ, выпачканный табакомъ, и отирая имъ свои слезящіеся глаза: -- онъ чародѣй! онъ нашъ благодѣтель!
Я всею душой сочувствовалъ благодарнымъ участникамъ "Эвтеринна угощенія"; можетъ быть, и я не отказался бы поплакать вмѣстѣ съ ними, еслибъ въ это время не раздался звонокъ, призывающій публику къ новымъ увеселеніямъ. Звонокъ тянулся долго и торжественно, нѣсколько разъ прекращаясь и снова возникая съ неслыханною энергіею...
-- Это воздушный полетъ безъ крыльевъ! заговорила публика.
-- Вѣрно воздушный шаръ! И всѣ ринулись къ выходу въ садъ, и черезъ минуту въ залѣ остались только два коротенькихъ господина. Они все плакали и упорно отказывались итти въ садъ, каждую минуту прославляя распорядителя фестиваля и безпрестанно повторяя: "нѣтъ, мы не пойдемъ смотрѣть на шаръ: этого слишкомъ много, мы не стоимъ этого!"