-- Это жаль, что у васъ нѣтъ аппетиту, сказалъ господинъ Балдѣевъ.-- А я такъ нарочно сегодня не обѣдалъ, чтобы хорошенько напасть на ужинъ и вина, которыя у Дубильникова удивительно хороши.
Это откровенное замѣчаніе новаго нашего знакомца успокоило мою щепетильность.
-- Вотъ мы и пришли! сказалъ онъ, указывая на большой, ярко освѣщонный домъ, передъ которымъ толпилось множество народу...
-- Боже мой! куда, въ какое общество я попалъ! Самъ ли я засидѣлся въ четырехъ стѣнахъ я не умѣю отличать людей, или эти люди, наконецъ, точно не были тѣмъ, за что ихъ считали! Нѣтъ, не ожидалъ я ничего подобнаго! Клянусь вамъ, я видѣлъ тутъ литераторовъ, которыхъ именъ никогда не встрѣчалъ въ печати, которыхъ существованія не могъ подозрѣвать, художниковъ, которые едва ли умѣютъ писать вывѣски мелочныхъ лавочекъ, артистовъ, какихъ никогда не приходилось никому видѣть ни на какой сценѣ. Самъ хозяинъ, глупѣйшій и добрѣйшій толстякъ, былъ въ восторгѣ отъ своего общества, поминутно рекомендовалъ мнѣ своихъ гостей, не забывая прибавить, при имени каждаго, "одинъ изъ замѣчательнѣйшихъ талантовъ въ нашей литературѣ", "первѣйшій художникъ", и такъ далѣе. Хозяйка, толстая безжизненная старуха, съ головой, повязанной платкомъ, съ чорными зубами, тоже въ свою очередь шепеляла о томъ или о другомъ гостѣ: "важнѣйшій ахтеръ", "первѣющій стихотворецъ", "какіе пишетъ камеди, животики надорвешь, батюшка", и прочее. Умиленіе и восторженное самодовольствіе были разлиты въ простодушномъ лицѣ старушонки. Какія слова, какія выраженія, какія шутки я тутъ слышалъ! Тотъ наяриваетъ повѣсть, тотъ насандалилъ стихотвореніе, того отжарили въ какомъ-то журналѣ за романъ, тотъ собирается отлупить какого-то своего критика. Удивительно! Вся эта толпа шумѣла, острила, хохотала, хвастала и попивала водку и хересъ, которые съ самаго начала вечера были поставлены на балконѣ, на особомъ столикѣ. Какъ ни мало я зналъ людей, я наконецъ понялъ, что имѣю дѣло съ однимъ изъ тѣхъ несчастныхъ, которымъ надоѣло мирное и прибыльное занятіе своимъ ремесломъ, которыхъ подъ старость начала обуревать жажда извѣстности. И я догадался, что за люди окружаютъ меня, и какое побужденіе собрало сюда эту голодную и бездарную толпу грубыхъ льстецовъ... "Берегитесь, господинъ Дубильниковъ! Вотъ и слышу, васъ уже уговариваютъ открыть книжный магазинъ, издать сочиненіе такого-то и такого-то, сулятъ вамъ огромные барыши, титулъ двигателя литературы... Берегитесь! Вашихъ дубильныхъ заводовъ, со всѣми ихъ запасами овчины, не хватитъ и на одинъ годъ!" Такъ думалъ я, а между тѣмъ толпа продолжала шумѣть, пока наконецъ не пронеслось между нею громкое восклицаніе хозяина, восторженно повторенное многими голосами: "Митинька написалъ новое стихотвореніе". Какую радость выразили всѣ физіономіи, обратившіяся въ одну минуту къ лучезарному, круглому и глупому лицу счастливаго родителя!
-- Съ него я начнемъ мы нашъ литературный вечеръ, сказалъ Балдѣевъ.
-- Непремѣнно! съ чего же больше? подхватила толпа и двинулась въ комнату.
Мнѣ было тяжело и непріятно. Однакожъ, я люблю, какъ вы знаете, наблюдать людей. Притомъ, не ошибаюсь ли я? Не ложное ли заключеніе вывожу? Кто мнѣ сказалъ, что всѣ эти люди бездарны? Нужно посмотрѣть поближе, нужно убѣдиться. Да и желудокъ, пустой въ теченіи цѣлаго дня, началъ поговаривать свое. Напасть на хересъ и закуску, которыхъ остатки виднѣлись еще на опустѣвшемъ балконѣ, и потомъ удрать изъ этой честной компаніи -- показалось мнѣ совершенно недобросовѣстнымъ.
И я послѣдовалъ за другими въ комнату.