-- Бѣдный мальчикъ! онъ совсѣмъ заработался, повторяли гости...
-- Посмотрѣли бы вы, продолжалъ Балдѣевъ, обращаясь ко мнѣ, но стараясь, чтобъ его слышали родители поэта, -- какъ здѣсь его любятъ. Когда онъ сядетъ писать ночью, никто изъ родныхъ не ложится спать; всѣ ходятъ на цыпочкахъ и только украдкой заглядываютъ въ дверь. Правда, онъ самъ худъ и блѣденъ, зато "его муза, какъ здоровое, румяное дитя, выросшее въ сельской природѣ, выступаетъ по среди блѣдныхъ, истощенныхъ дѣтей, съ которыми (хоть чтобы выдержать параллель) приходится сравнить произведенія другихъ поэтовъ школы гейневской, лермонтовской и проч.". Это не мои слова: это слова одного журнала, по поводу другого поэта, но они, какъ нельзя болѣе, идутъ къ нашему геніальному малюткѣ.
-- Совершенно справедливо! подхватилъ г. Дубильниковъ, приближаясь къ намъ.-- Да, да... какъ видите, прибавилъ онъ, таща за руку своего Митю, на котораго больно было смотрѣть.-- Мой Митя не очень крѣпко сложенъ, но вы знаете: когда много тутъ (онъ указалъ на свой лобъ), тѣло никогда не бываетъ тучно...
"Конечно, любезный другъ -- подумалъ я съ досадой -- и ты служишь тому яснымъ доказательствомъ: еслибъ у тебя было хоть сколько нибудь тутъ, ты никогда не позволилъ бы съ этихъ лѣтъ работать своему сыну, то есть безплодно убивать физическія силы и насиловать моральныя...
Несчастный у меня характеръ! Не лучше ли мнѣ было прямо высказать это глупому старику, тѣмъ болѣе, что никто изъ этой толпы правды ему никогда не скажетъ? Мальчику угрожала неизбѣжная погибель. Но надо и то сказать: многіе ли рѣшились бм на моемъ мѣстѣ высказать эту очевидную истину?
-- Ему жарко, сказалъ я только.-- Лучше бы снять съ него эту курточку и оставить его въ одной рубашечкѣ.
-- Здѣсь есть дамы, возразилъ самодовольно г. Дубильниковъ: -- и Митя самъ никогда не согласится сдѣлать такую невѣжливость. Не правда ли, Митя?
-- Такъ, па-пинь-ка. Какъ можно? Я итакъ въ одномъ паль-то А вотъ Левъ Иванычъ во фра-кѣ. Онъ тоже будетъ читать?
-- Будетъ, душенька, будетъ, отвѣчалъ ему отецъ, глядя на меня такими глазами, какъ будто хотѣлъ сказать: мой сынъ, сударь, развитъ не но лѣтамъ,-- вамъ его учить нечему!
-- Ай, воскликнулъ вдругъ ребенокъ плачущимъ голосомъ.-- Вонъ и Егоръ Егорычъ во фракѣ. И онъ будетъ читать?