-- Будетъ, душенька.
-- Такъ какже это?... возразилъ ребенокъ, смущенными глазами обводя толпу;-- всѣ будутъ читать во фракѣ, а я въ пальто... Нѣтъ, какже вы мнѣ не сказали...
-- Ну, ничего, душенька.
-- Нѣтъ, нѣтъ! капризно возразилъ ребенокъ.
-- Ничего, повторилъ отецъ, и гости, окружившіе Митю, тоже стали его уговаривать; но все было напрасно: ребенокъ раскапризничался, заплакалъ и непремѣнно хотѣлъ идти передѣваться...
-- Ну, хорошо, передѣнься, душечка, сказалъ наконецъ родитель.
-- Какой удивительный крошка! Какая деликатность! какая свѣтскость въ такія лѣта! раздалось по всѣхъ углахъ, когда увели Митю.-- Онъ теперь же свѣтскимъ человѣкомъ глядитъ!
-- Да-съ, да-съ! повторялъ, весело потирая руки, г. Дубильниковъ.-- Не то, что мы-съ, прощелыги! Мы-съ, я вамъ доложу, до двадцати лѣтъ не знали, что такое фракъ, а къ гостямъ-съ и все выходили-съ въ халатѣ-съ... А вотъ онъ-съ: ну, извѣстно, не туды смотритъ.
Глупый человѣкъ! какъ досадно было мнѣ его слушать!
Черезъ четверть часа глазамъ моимъ представилось возмутительное зрѣлище. Митю, уже совсѣмъ ослабѣвшаго, вели подъруки мать и какая-то дѣвица съ распухшимъ лицомъ и чорными зубами. Онъ былъ одѣтъ совершенно какъ взрослый: въ синій фракъ, въ чорный шарфъ, доходившій почти до ушей, изъ котораго торчали накрахмаленные воротнички рубашки, украшенной кабаньей головой, чуть не съ голову самого Мити. На груди его неподвижно лежала золотая цѣпь; бѣлыя перчатки и лакированные сапоги довершали нарядъ маленькаго джентльмена. Движенья его были связаны; походка была неровная и безжизненная; голова, подпертая высокимъ галстухомъ, держалась прямо, не поворачиваясь ни вправо, ни влѣво.