Герольдъ уже не бѣгаетъ взадъ и впередъ; раздаются громкіе звуки трубъ и волторнъ. Грозно склонились копья, острыя шпоры вонзились въ бока.-- Вотъ бойцы, которые умѣютъ сражаться! Копье дробится о щитъ. Рыцарь чувствуетъ ударъ его. Древко летитъ на двадцать футовъ вверхъ; мечи сверкнули серебряною полосою; разсѣченъ шлемъ, и кровь брызнула багровой струей.
Чаусеръ.
"Ночь. Вихрь гуляетъ между памятниками Смоленскаго кладбища съ злобнымъ юморомъ; насмѣшливо завываетъ онъ надъ свѣжими могилами жертвъ свирѣпой холеры. Луна то прячется за облака, словно боясь глядѣть на жилище смерти; то, будто пересиливши свою трусость, разомъ выглядываетъ изъ-за свинцовыхъ тучекъ и мигомъ прячется снова. Жолтые листья падаютъ со свѣсившихся деревьевъ; двое нѣмцевъ, нарѣзавшихся шнапсомъ на могилѣ одного изъ товарищей, вдругъ просыпаются, дико глядятъ вокругъ себя и, шатаясь, удираютъ къ оградѣ, чтобы скорѣе избавиться тягостнаго зрѣлища могилъ и жертвъ.
"Между насыпями и памятниками съ десяти часовъ расхаживалъ таинственный незнакомецъ, въ альмавивѣ и тепломъ картузѣ съ ушами. Онъ поглядывалъ безпрестанно вокругъ себя и говорилъ такія рѣчи:
"Теперь все должно рѣшиться! Если онъ совершитъ свое преступленіе, все кончено между нами... О, люди, до чего довели вы глашатая истины! потому что не онъ преступникъ, вы преступники, вы, люди! Поэтъ не можетъ быть злодѣемъ, соблазнителемъ юности! О, если онъ погубитъ эту дѣвушку -- тогда, тогда я отомщу... не ему, но цѣлому свѣту! и свѣтъ узнаетъ, какова моя сила, какъ тяжко, невыносимо тяжко мое проклятіе. Ужасъ охватитъ душу жалкихъ сыновъ земли; на развалинахъ міра останемся только мы: я и онъ, мой поэтъ...
О, еслибъ могъ я шаръ земной
Схватить озлобленной рукой,--
Схватить... измять и бросить въ адъ!...
Я былъ бы счастливъ... былъ бы радъ!...
И грозный незнакомецъ скрылся между могилами.