Дѣйствительно, я имѣлъ честь быть товарищемъ Скакунова, извѣстнаго по своей эксцентрической жизни, дальнимъ странствіямъ и каррикатурамъ, которыя онъ рисовалъ, когда ему было время заниматься чѣмъ нибудь дѣльнымъ. Дѣйствительно, крошечный аристократъ, брошенный опекунами въ дрянной пансіонъ, гдѣ я воспитывался, много тамъ перенесъ бы горестей безъ моего заступничества, а у меня кулаки были всегда хороши и готовы на защиту слабѣйшаго. И то было правда, что Саша разъ былъ вытащенъ мною изъ воды. Въ то время онъ былъ прехорошенькій, но прекапризный мальчишка, и еслибъ онъ утонулъ -- и наставники, и товарищи, и опекуны были бы очень довольны его смертью.
-- Гдѣ ты все проживалъ, Чернокнижниковъ? спрашивалъ онъ меня.
-- Въ Петербургѣ.
-- Какъ, въ Петербургѣ? что же я тебя нигдѣ не вижу? И въ ту же минуту, понявъ странность и щекотливость своего вопроса, деликатный молодой человѣкъ замолчалъ, а потомъ хлопнулъ меня по брюху.
-- Чернокнижниковъ, сказалъ онъ: -- я сердитъ на тебя. Ты мнѣ милѣй всѣхъ моихъ родныхъ, и слѣдовало бы тебѣ отъ меня не бѣгать.
Итальянецъ лакей пришолъ съ завтракомъ.
-- Васъ спрашиваютъ, сказалъ онъ Скакунову.
-- Кто?
-- Баронъ Швейнкойфъ.
-- Не хочу видѣть его, пусть убирается.