Но я все-таки отвѣчалъ: "умѣю"; какое-то затмѣніе нашло на мой умъ, особенно, когда я увидѣлъ Меджи, прелестную вороную лошадь съ тонкими ножками и кожею, которая переливалась какъ моаре.
-- Прощай же, сказалъ Скакуновъ: -- Луиджи, иди домой.
Я сѣлъ и нѣсколько шаговъ проѣхалъ довольно хорошо. Уже сердце мое начало биться отъ пріятности торжества, уже я началъ небрежно поглядывать на пѣшеходовъ, останавливавшихся на моемъ пути и говорившихъ: "вотъ лошадка!", какъ вдругъ все счастіе мое было испорчено. Капризная Меджи почувствовала, что ею правитъ рука робкая и неловкая: она перемѣнила аллюръ и пошла скорой рысью; и сталъ тянуть поводья -- она пошла шибче, я ослабилъ поводья -- она поскакала. Гдѣ-то потерялъ я шляпу; но теперь было не до шляпы: Меджи стрѣлою несла меня по аллеямъ, по Елагинскому мосту, по какому-то парку, засаженному соснами: видно, ея конюшня была въ Петербургѣ. Удивляюсь, какъ она не сбросила меня тотчасъ же; но, приноровившись къ ея скоку, я уже умѣлъ сидѣть, и, скорчившись на сѣдлѣ, ухватился за гриву. Было что-то страшное въ нашемъ неистовомъ бѣгѣ; дрожки и коляски сворачивали въ сторону, пѣшеходы удирали во всѣ стороны. Стало совсѣмъ темно, и Меджи сбилась съ дороги; она начала рыскать по полю, натыкаясь на кусты, перепрыгивая канавы и приходя въ азартъ болѣе и болѣе. Все пугало молодого коня: и огоньки, которые горѣли между деревьями, и птицы, слетавшія съ гнѣздъ при нашемъ приближеніи, уединенныя пары сидѣвшія на травѣ и при появленіи нашемъ съ крикомъ пускавшіяся бѣжать по разнымъ направленіямъ. Куда мы забрались, что со мной происходило во время скачки, въ этомъ я не могу дать отчота читателямъ: отъ порывистыхъ скачковъ лошади, отъ визга разсѣкаемаго воздуха, отъ ежеминутной опасности я совершенно опьянѣлъ. Наконецъ Меджи наткнулась на какой-то палисадникъ; удивляюсь, какъ еще ранѣе она того не сдѣлала. При страшномъ толчкѣ, я покачнулся, сѣдло свернулось на бокъ, и я въ ту же минуту отлетѣлъ шаговъ на десять, съ сильною болью въ головѣ, ногахъ и рукахъ. Вслѣдъ за тѣмъ я потерялъ всякое сознаніе.
Глава XX.
НАТАЛЬЯ НИКОЛАЕВНА И ЕЯ ДОБРЫЯ ПОДРУГИ.
Лежалъ одинъ я на пескѣ долины,
Уступы скалъ тѣснилися кругомъ,
И солнце жгло ихъ жолтыя вершины
И жгло меня,-- но спалъ я мертвымъ сномъ.
Лермонтовъ.