Я увялъ -- и на яву
Мнѣ рука твоя вручила
Приворотную траву!
При первомъ прочтеніи этой вещи, она какъ будто поражаетъ картинностью и чѣмъ-то размашистымъ въ манеръ, но достаточно сдѣлать легкій анализъ первому впечатлѣнію для того, чтобъ убѣдиться въ маломъ значеніи всего стихотворенія. Неопредѣленность представленій, вѣрный признакъ слабой способности на творчество, здѣсь не прикрыта ни звучностью риѳмы, ни рядомъ выраженій, модныхъ въ то время, когда цыганокъ и цыганское безстыдство воспѣвали на всѣ возможные лады. Читатель не можетъ даже дать себѣ отчета, какого рода цыганку описываетъ поэтъ -- молода или стара эта цыганка и почему именно заслуживаетъ она прозваніе дивной жены, ей данное отъ Полежаева? Возьмите всѣ строки, кажущіяся картинными, перечитайте ихъ съизнова, за исключеніемъ двухъ стиховъ:
Вьются локоны небрежно
По нагимъ ея плечамъ *,
* Намъ кажется, что въ одномъ изъ старыхъ изданій Полежаева напечатано "бьются локоны небрежно", отъ чего два стиха выходятъ еще картиннѣе.
вы не найдете ни одной, изображающей что-нибудь опредѣленное. Поэтъ даже какъ бы нарочно запутываетъ представленія, сладостныя рѣчи у него выходятъ страшнѣе ударовъ сѣчи, дивная жена имѣетъ въ глазахъ разбѣжавшіяся искры наглости, за тѣмъ слѣдуетъ ненавистница печали, лукавый совъ и иныя общія мѣста старыхъ временъ, а въ результатѣ самъ читатель сбивается съ толку и не можетъ рѣшить, о комъ говорено было поэтомъ: о прекрасной ли дѣвушкѣ цыганскаго племени, или о мрачной вѣдьмѣ изъ того же народа, за много лѣтъ назадъ считавшейся красавицею. Мы знаемъ очень хорошо, что изъ Полежаева, уже по одной его жизни, не могъ развиться спокойный поэтъ-художникъ. "Извѣстность поэта была печальная, говорится въ рецензіи, жизнь его представляла грустное зрѣлище сильной натуры, побѣжденной дикою необузданностью страстей, которая, совративъ его талантъ съ истиннаго направленія, не дала ему ни развиться, ни созрѣть. Жизнь Полежаева была жизнь буйнаго безумія, способнаго возбудить къ себѣ ужасъ и состраданіе: Полежаевъ не былъ жертвою судьбы, и кромѣ самого себя, никого не имѣлъ права обвинять въ своей гибели... Явившись въ другое время, при болѣе благопріятныхъ обстоятельствахъ, при наукѣ и нравственномъ развитіи, талантъ Полежаева принесъ бы богатые плоды, оставилъ бы послѣ себя замѣчательныя произведенія и занялъ бы видное мѣсто въ исторіи русской литературы..." Но, соглашаясь съ частью этого отзыва, мы расходимся съ главной мыслью, въ немъ заключающеюся. Чтобы погубить въ себѣ талантъ, нужно имѣть то, что зовется талантомъ, хотя бы и не въ обширномъ смыслѣ этого слова; необходимо владѣть дарованіемъ самостоятельнымъ, опредѣленнымъ, дающимся анализу. Такимъ дарованіемъ Полежаевъ не былъ богатъ до самыхъ послѣднихъ годовъ своей жизни. Онъ написалъ нѣсколько энергическихъ и благородныхъ по мысли стихотвореній, но стихотворенія эти, какъ нами сказано, не представляли ровно ничего новаго, оригинальнаго, въ массѣ одновременныхъ съ ними произведеній. Художникъ, въ болѣзни и горячкѣ можетъ испортить лучшую свою картину, изорвать и зачернить ее совершенно, но когда въ его комнатѣ нѣтъ никакой картины, когда передъ его глазами лишь чистый холстъ съ двумя, тремя маленькими рисуночками на поляхъ (какъ это часто бываетъ у художниковъ, обдумывающихъ вещь передъ натянутымъ холстомъ), ему невозможно быть собственнымъ своимъ Геростратомъ. У насъ всегда были, можетъ бытъ и теперь есть, поэты, испортившіе свой талантъ (иногда въ слѣдствіе самыхъ простыхъ житейскихъ обстоятельствъ); если мы сравнимъ ихъ съ Полежаевымъ, то увидимъ всю правду, сейчасъ нами сказаннаго. Дельвигъ, по своей лѣности и недовольству начатыми трудами, не написалъ почти ничего замѣчательнаго, но въ маломъ количествѣ оставшихся отъ него стихотвореній (особенно въ антологическомъ родѣ), видѣнъ поэтъ самостоятельный, отдѣляющійся отъ своихъ сверстниковъ и по складу таланта, и по взгляду на дѣло поэта. Василій Львовичъ Пушкинъ, невзначай открывшій новые пути искусства въ извѣстномъ своемъ шуточномъ стихотвореніи, бросилъ богатую жилу, ему давшуюся, и погубилъ все свое значеніе, увеселяя себя мадригалами или посланіями во французскомъ вкусѣ. Можно привести еще нѣсколько примѣровъ, но мы надѣемся, что въ томъ не настоитъ надобности Полежаевъ, по страстности натуры неизмѣримо превышавшій и Дельвига, и В. Л. Пушкина, отставалъ отъ этихъ второстепенныхъ поэтовъ и въ поэтической зоркости, и въ способности на творчество. Крушеніе его частной жизни не только не принесло съ собою крушенія его поэтическаго значенія, но скорѣе, какъ мы сейчасъ увидимъ, развило въ немъ нѣкоторыя поэтическія стороны, которымъ безъ того бы никогда не проявиться. Муза Полежаева поступила съ поэтомъ какъ самая капризная изъ богинь, и великодушная, и злая въ одно время. Она едва глядѣла на своего поклонника въ то время, когда тотъ имѣлъ и молодость, и честь, и доброе имя, и силы къ труду, и пылкія страсти. Когда все это было утрачено, когда несчастный пѣвецъ увидѣлъ себя предъ дверью гроба, погубленнымъ, полуразрушеннымъ и покончившимъ со всѣми жизненными радостями, муза слетѣла къ бѣдному страдальцу и своей улыбкой усладила послѣдніе, горькіе дни его земнаго поприща. Потому-то періодъ истинно поэтической дѣятельности Полежаева кратокъ, и не взирая на свою краткость, довольно однообразенъ.
На душѣ становится тоскливо при одномъ воспоминаніи о началъ этого періода. Необузданный и пылкій юноша, котораго вся жизнь походила на буйную оргію, самъ накликалъ на себя бѣдствія, очевидный результатъ такой жизни. Слишкомъ долго считалъ онъ освобожденіе отъ предразсудковъ освобожденіемъ ото всякой разумности, слишкомъ долго обожалъ онъ буйную свободу, "забывая о томъ, что то была не свобода, а своеволіе, что наиболѣе свободный человѣкъ есть въ тоже время и человѣкъ, наиболѣе подчиненный" {Разборъ стихотвореній А. Полежаева, стр. 20.}. Здоровѣе Полежаева было разрушено излишествами всякаго рода, за долгое время до кончины онъ видѣлъ себя обреченнымъ на смерть и не обманывался въ своемъ положеніи. Нѣтъ сомнѣнія въ томъ, что, и при паденіи, Полежаевъ еще хранилъ въ своей натурѣ много силы и привлекательности. Его поразила величественная природа кавказскихъ странъ, онъ былъ храбръ и цѣнилъ поэзію боевой жизни; боевые товарищи, по золотому преданію кавказскихъ воиновъ, берегли и любили бѣднаго странника, заброшеннаго къ нимъ издалека. И между женщинами дальняго края нашлись существа, сильно пробудившія любящую способность въ Полежаевѣ, -- но и порывы къ чистой любви, и дружба новыхъ людей, и возбудительная прелесть кавказской природы, все это пришло слишкомъ поздно для Полежаева. У него уже не было силъ для того, чтобъ начать жизнь съизнова, онъ уже былъ нравственно разрушенъ для любви, физически ослабленъ для военной дѣятельности. Сознаніе своего отчаяннаго положенія росло въ немъ за одно съ жгучимъ раскаяніемъ, а подъ вліяніемъ этихъ двухъ двигателей, его субъективно-лирическая душа въ первый разъ заговорила голосомъ, ея достойнымъ. Родникъ поэзіи, до-сихъ-поръ ни въ чѣмъ еще не проявившійся, закипѣлъ ключемъ въ душѣ поэта, закипѣлъ и исчезнулъ лишь тогда, когда самого пѣвца не стало.
Сердце-разрывающій вопль гибнущаго человѣка -- вотъ единственное опредѣленіе той поэзіи, которая живетъ въ небольшомъ числѣ лучшихъ произведеній Полежаева. Не изъ "Вальтасара", не изъ "Грѣшницы", не изъ "Пѣсни Ирокезца" можемъ мы извлечь истинное пониманіе полежаевскаго дарованія: можетъ быть эти произведенія и были имъ написаны въ ту эпоху, о которой мы сейчасъ говорили, но въ нихъ не отразились ни означенная эпоха, ни личность самого Полежаева. Какъ писатель по преимуществу субъективный, да сверхъ того весь охваченный сознаніемъ своихъ нравственныхъ страданій, онъ не можетъ съ самостоятельностью говорить ни о чемъ, кромѣ страданій этихъ. Поэтому вещи Полежаева, хотя сколько нибудь относящіяся къ Кавказу, къ привязанностямъ и горестямъ поэта за послѣдніе годы жизни, для насъ несравненно дороже его переложеній изъ Виктора Гюго и Байрона, его стихотвореній, имѣющихъ интересъ эпизодическій, слегка лишь связанный съ личностью поэта. Увлекаясь этой мыслію, мы готовы сдѣлать маленькій упрекъ гг. Щепкину и Солдатенкову за исключеніе изъ настоящаго собранія двухъ поэмъ "Эрпели и Чиръ-Юртъ", да еще одного длиннаго, неудачнаго, но проникнутаго поэтическими мотивами стихотворенія "Герменчугское кладбище". Въ поэмахъ, нами названныхъ, есть слѣды самого Полежаева, нѣкоторые изъ отпечатковъ его личности, и одна или двѣ картины изъ кавказской природы, въ нихъ заключенныя, стоятъ вниманія. Въ Герменчугскомъ кладбищѣ есть трогательные звуки, за которые невольно прощаешь длинноты произведенія.