Слѣдила ходъ мой, быстрый и неровной;
Ты шла за мной подъ тѣнію дубровной,
Была со мной, и я -- нашъ міръ духовной
Не промѣнялъ на счастливый земной!...
Смертельный ядъ любви неотразимой
Меня терзалъ и медленно губилъ;
Мнѣ снова міръ, какъ прежде, опостылъ...
Быть можетъ... Нѣтъ, мой часъ уже пробилъ,
Ужасный часъ, ничѣмъ неотвратимой!
На стихотвореніи "Черные Глаза" и на поэзіи, какою оно проникнуто, и остановилось дарованіе Полежаева. Въ книгѣ, передъ нами находящейся, мы встрѣчаемъ насколько очень хорошихъ стихотвореній, навѣянныхъ тамъ же самымъ настроеніемъ духа, между ними одно: "Зачѣмъ задумчивыхъ очей" -- невольно привлекаетъ къ себѣ особенное вниманіе цѣнителей, но всѣ произведенія, нами названныя, звучатъ однимъ и тѣмъ же звукомъ. Это варіаціи на скорбный мотивъ Черныхъ Глазъ, и ничего болѣе: онѣ милы намъ, какъ повтореніе мелодіи, когда-то трогавшей насъ до слезъ -- ничего другаго отъискать мы въ нихъ не въ состояніи. Страданія для Полежаева не привели съ собою полнаго поэтическаго прозрѣнія на міръ, окружавшій поэта, -- они ни въ чемъ не измѣнили его отношеній къ своей музѣ, они не дали новаго горизонта для его творчества. Они точно пробудили поэтическій родникъ, до того времени ото всѣхъ скрытый и едва сочившійся изъ подъ земли рѣдкими каплями, но роднику этому не довелось побѣжать гремучимъ ручьемъ, принять въ себя дань другихъ родниковъ и рѣчекъ, явиться въ видѣ широкой рѣки съ могучей растительностью вдоль ея береговъ. Родникъ такъ и остался, глубокимъ и кипучимъ ключомъ самаго незначительнаго объема. По своей малой поверхности онъ отражалъ на ней одно и тоже всегда, -- всегда одинъ и тотъ же уголокъ неба, съ одними и теми же двумя или тремя звѣздочками. И напрасно стали бы мы утверждать, что поэтическое развитіе Полежаева не совершилось отъ враждебныхъ обстоятельствъ жизни: въ одно время съ "Ночью на Кубани" и "Черными Глазами", поэтъ набрасывалъ и Чиръ-Юртъ, и подражанія народнымъ пѣснямъ, и юмористическія стихотворенія, выключенныя изъ собранія его стихотвореній за негодностью. Ни въ военныхъ сценахъ, ни въ подражаніяхъ, ни въ шутливыхъ вещахъ Полежаевъ не набросалъ ни одной поразительной картины, не сказалъ ни одной мѣткой шутки, не произвелъ ни одного вполнѣ мастерскаго стиха, которымъ бы опредѣлялось его наступательное движеніе на пути творчества. Даже въ его произведеніяхъ, писанныхъ подъ вліяніемъ воспоминаній о времени разгульной молодости, не находимъ мы ни размашистой манеры, ни огня жгучей нѣги, которая разрушила и сожгла собою молодые годы Полежаева. Перечитайте "Гаремъ", тутъ нѣтъ ни горячки, ни вдохновенія, которое въ подобныхъ произведеніяхъ давалось писателямъ самого скромнаго (хотя и нескромнаго) разбора: извѣстныя и популярныя мѣста этого дифирамба ничто иное, какъ наборъ словъ, шевелящихъ воображеніе одной своей смѣлостью; ни образовъ, ни художественно возсозданныхъ порывовъ не найдете вы и слѣда. Всюду, куда не пробовалъ разливаться поэтическія родникъ Полежаева, разливы эти не шли далеко, а высыхали или стояли мелкимъ пространствомъ сонной воды. За этими-то стоячими лужами многіе изъ людей, сочувствующихъ поэзіи, не замѣчали и самого родника, маленькаго, но глубокаго родника чистой влаги, хотя и обставленнаго ржавыми лужами, хотя и подавленнаго скалами, тѣснившимися вокругъ него, какъ тѣснились дагестанскія скалы вокругъ истекающаго кровью воина, во вдохновенной пѣснѣ Лермонтова.