Мы дали отчетъ о небольшомъ числѣ лучшихъ произведеній Полежаева, о стихотвореніяхъ, оставшихся плодомъ его сильнѣйшаго поэтическаго развитія, въ самую безотрадную пору жизни для самого поэта. Пользуясь данными, сейчасъ лишь подвергшимися нашему анализу, мы имѣемъ возможность обратиться къ вопросу о томъ, что вышло бы изъ Полежаева, еслибъ печальная жизнь его имѣла другой, лучшій исходъ, еслибъ за тоской и какъ бы предсмертной скорбію, пробудившими въ немъ живые родники дарованія, послѣдовало бы для поэта физическое и нравственное изцѣленіе. Обстоятельства жизни могли бы сложиться иначе для Полежаева, и потому мы вправѣ предположить, что нашъ поэтъ отрѣшился бы отъ заблужденій молодости и перешелъ бы къ мирнымъ занятіямъ писателя, уже пользующагося нѣкоторой извѣстностью. Что могъ бы произвести, при подобныхъ условіяхъ, его талантъ, уже разъ проявившійся подъ гнетомъ житейской невзгоды? Отвѣтъ нашъ, по здравомъ обсужденіи всего дѣла, едва ли можетъ быть благопріятенъ для музы Полежаева. Безъ опредѣленнаго міросозерцанія, безъ самостоятельныхъ отношеній къ дѣйствительности, въ ея великихъ и мелкихъ сторонахъ, -- намъ кажется, что эта муза всегда бы осталась музой житейской случайности, способной подавать свой голосъ лишь при потрясающихъ и ненормальныхъ призывахъ. Разъ откликнувшись трогательнымъ плачемъ на бѣдствія, сокрушающія и человѣка и его будущность, она или повторяла бы прежній плачъ безо всякаго къ нему повода, дли замолкла бъ завсегда съ уничтоженіемъ страданій, се пробудившихъ. Лучшія пѣсни Полежаева были предсмертными пѣснями, послѣ нихъ поэту оставалось одно изъ двухъ -- или кончить свою жизнь, что и случилось, или умереть для поэзіи вслѣдъ за устраненіемъ страданій, ту поэзію породившихъ.
Великое горе, великія житейскія испытанія -- дѣйствуютъ на истинныхъ поэтовъ не такъ, какъ онъ подѣйствовали на страждущаго Полежаева. Изъ борьбы страстей, изъ паденія, изъ самой безнадежности, для сильныхъ пѣвцовъ родится не одинъ вопль души, но то нравственное перерожденіе, одинъ слабый порывъ къ которому мы видѣли въ піесѣ Полежаева "Раскаяніе". Каково бы вы было направленіе ихъ, каково бы ни было ихъ міросозерцаніе -- сильные поэты всесторонно крѣпнутъ подъ тяжелой десницей испытующаго ихъ Промысла. Не только міръ видимый, ихъ окружающій, міръ всеминутно напоминающій о себѣ, осмысливается чрезъ испытанныя душевныя тревоги -- нѣтъ! черезъ нихъ воскресаетъ, приходитъ въ одно гармоническое цѣлое міръ прошлыхъ впечатлѣній поэта. Сила истиннаго таланта, пробужденная бѣдствіями, такъ какъ это было съ Полежаевымъ, не направится никогда въ одну субъективно-лирическую сторону, охватитъ собою весь поэтическій кругозоръ пѣвца, и -- или возсоздастъ ряды совершенно новыхъ образовъ, всюду открывая нетронутые предметы для пѣснопѣній, или сгибнетъ въ своихъ попыткахъ на перерожденіе. Лермонтовъ, имя котораго уже не разъ мы упоминали въ статьѣ нашей, можетъ служить лучшимъ доказательствомъ всего сейчасъ сказаннаго.
Въ кавказской жизни Полежаева и Лермонтова есть много сходнаго, не взирая на все различіе въ таланта и общественномъ положеніи обоихъ поэтовъ. На Кавказѣ началась лучшая пора дѣятельности для того и другаго. Оба они прибыли на Кавказъ больными нравственно, оба они съ перваго раза поддались обаятельному вліянію уныло-величавой природы Кавказа. Стихотворенія ихъ, относящіяся къ первымъ впечатленіямъ кавказской жизни, до того сходны по духу, что въ нѣкоторомъ отношеніи Полежаева можно назвать какъ бы провозвѣстникомъ Лермонтова. Мы не изумились бы, увидавъ подъ иными изъ кавказскихъ стихотвореній Лермонтова имя Полежаева, и на оборотъ, авторъ Героя нашего Времени, не краснѣя, могъ бы подписать свое имя подъ Ночью на Кубани и нѣкоторыми строфами изъ піесы "Черные Глаза". Даже въ лучшихъ вещахъ позднѣйшаго пѣвца, въ его "Мцыри", въ его "Валерикѣ", особенно же въ "Демонѣ" много хорошихъ сторонъ и недостатковъ, общихъ ему съ Полежаевымъ. Тутъ виною, конечно, не подражаніе, сильный не подражаетъ слабому, а Лермонтовъ, даже въ юношескихъ своихъ опытахъ, всегда былъ неизмѣримо талантливѣе Полежаева. Сходство мотивовъ происходитъ отъ сходства натуръ и обстоятельствъ жизни. Лермонтовъ былъ также страстенъ душою, какъ поэтъ ему предшествовавшій, онъ растратилъ много своихъ молодыхъ силъ, хотя и не до такой ужасной степени, какъ Полежаевъ, онъ также взросъ на Байронѣ, разочарованіи и увядшемъ жизни цвѣтѣ, -- онъ также, какъ и Полежаевъ, впервые очнулся и взглянулъ внутрь себя подъ гнетомъ горя, подъ возбуждающей силой поэтическаго края и скорбно-поэтическихъ воплей сердца.
Но тутъ и кончается сходство. Тамъ, гдѣ слабый швецъ пробудился и застоналъ, талантъ сильный семи-верстными шагами пошелъ къ перерожденію. Гдѣ у перваго все слилось въ одно чувство безнадежной тоски, -- у втораго явилась тоска, болѣе потрясающая, но тоска богатырская, предвѣстница великой дѣятельности. Посреди степей и горъ, серебрянымъ вѣнцомъ обхватывающихъ эти степи, Полежаевъ едва-едва откликнулся на призывъ кавказской природы, въ Лермонтовѣ всѣ струны жизни, жизни настоящей и прямой, величественно зазвучали отъ этого призыва. Сравните хотя часто упоминаемую Ночь на Кубани съ любымъ изъ кавказскихъ произведеній Лермонтова, поставьте этотъ рядъ лучшихъ полежаевскихъ картинъ, будто подернутыхъ туманною пеленою, съ тѣми картинами, какими мы не можемъ надивиться въ стихотвореніяхъ: "Выхожу одинъ я на дорогу", "Въ полдневный зной, въ долинѣ Дагестана", "Ужь за горой дремучею погасъ вечерній лучъ", "Памяти Од -- го" и такъ далѣе. Тутъ нѣтъ ни туманности образовъ, ни слабости очерковъ, ни однообразнаго субъективнаго лиризма, дробящаго общее впечатлѣніе художественнаго созданія! Весь край передъ нами, и сотня лѣтъ пройдетъ еще до-тѣхъ-поръ, пока чудеса Кавказа найдутъ себѣ подобное истолкованіе. И даже, не взирая на отсутствіе субъективнаго оттѣнка, въ названныхъ нами вещахъ мы ближе распознаемъ личность Лермонтова, чѣмъ личность Полежаева распознается въ лучшихъ, запечатлѣнныхъ отпечаткомъ личности, трудахъ Полежаева. Поэтъ, написавшій "Ночь на Кубани", безпрерывно примѣшиваетъ къ картинамъ кавказской ночи намеки на свое грустное положеніе, а намеки эти ничего не объясняютъ, ничего не прибавляютъ къ стихотворенію. Лермонтовъ ничего не говоритъ о себе, въ особенности о своихъ прошлыхъ несчастіяхъ, онъ говоритъ о лихорадочномъ бредѣ раненаго воина, подъ жгучимъ солнцемъ, на песчаной площадкѣ, между уступами горъ Дагестанскихъ, -- то какое слово цѣнителя способно передать ту невыразимую словомъ, смертную и поэтическую скорбь, высочайшимъ воплощеніемъ которой служитъ безсмертное стихотвореніе, нами чей часъ упомянутое?
Мы оказали уже, что подъ вліяніемъ поэтическаго перерожденія, подъ спасительнымъ наитіемъ кавказской природы, въ Лермонтовѣ воспрянули всѣ струны его жизни, настоящей и прошлой. Это обстоятельство важно до крайности; оно болѣе всего доказываетъ силу таланта, предвѣщаетъ его громадную будущность, такъ жестоко перерванную безпременной кончиной. Мощь дарованія высказывается не въ одномъ его пробужденіи въ слѣдствіе той или другой случайности, но во всесторонности этого пробужденія. Подъ вліяніемъ сильной страсти, жестокой утраты, самые простые люди произносили по нѣскольку вдохновенныхъ словъ, выражали жалобу, отъ которой и у холоднаго слушателя глаза наполнялись слезами. На долю Полежаева выпало нѣсколько трогательныхъ аккордовъ, на томъ и стала его муза. Не то съ музой Лермонтова, еще недавно сыпавшей трескучими фразами въ Хаджи-Абрекѣ, не гнушавшейся моднымъ байронизмомъ и даже альбомными стихами въ честь свѣтскихъ красавицъ. Она ожила, возмужала, какъ мужаетъ блистательно-прекрасная дѣвушка въ переходъ отъ дѣтства къ юности, возмужала въ каждой черти лица, въ каждомъ мускулъ, во всѣхъ частяхъ своей стройной фигуры. Она бросила свой зоркій взглядъ не въ одну душу своего поэта съ ея запасомъ личнаго горя, но взглянула орлиными глазами на весь міръ, его окружающій и окружавшій, на весь матеріалъ будущихъ созданій, на плодъ впечатлѣній дѣтства, юности, радости и горя, страсти и тоски по идеалу. Взглядъ былъ брошенъ не понапрасну и для поэта побѣда пошла за побѣдой, новое завоеваніе за новымъ завоеваніемъ. Не говоримъ уже о жизни кавказской, давшей Лермонтову половину его лучшихъ произведеній, о ней мы уже толковали достаточно. Муза обратилась къ дѣтскимъ воспоминаніямъ, къ поэзіи юности Лермонтова и мы имѣемъ "Первое Января" -- элегію, которая не умретъ, пока хоть два человѣка на свѣте будутъ говорить по-русски. Она коснулась глубокихъ вопросовъ поэзія и правды -- плодомъ того вышелъ "Пророкъ", одно изъ совершеннѣйшихъ и самыхъ глубокихъ произведеній Лермонтова. Въ "Послѣднемъ Новосельѣ" она торжественно откликнулась на случай совершенно частный, лишь временно занимавшій собою политиковъ того времени, и откликнулась самымъ самостоятельно-поэтическимъ отзывомъ, на время поставившимъ въ тупикъ самыхъ зоркихъ цѣнителей, заставившимъ ихъ серьозно оправдывать перенесеніе наполеоновскаго гроба;-- такъ силенъ и оригиналенъ былъ поэтическій протестъ Лермонтова! Все двигаясь и двигаясь на пути къ совершенству, великій поэтъ крѣпнулъ и въ умѣ, и въ талантѣ, и въ своемъ міросозерцаніи. Великая скорбь, такъ спасительно подѣйствовавшая на всѣ его силы, съ каждымъ новымъ произведеніемъ становилась прозрачнѣе, и падала какъ пелена, за которою таилось что-то чудное, еще невиданное нами... Въ это время смерть подошла къ поэту и сказала: ты не пойдешь далѣе.
"Библіотека для Чтенія", т. 146, 1857