С-Пб, Въ типографіи Императорской Академии Наукъ, 1865
Начало нынѣшняго 1859 года можетъ считаться весьма утѣшительной норою въ нашей изящной литературѣ: бельлетристическая атмосфера, сдѣлавшаяся удушливою отъ наплыва дидактическихъ и обличительныхъ сочиненій, внезапно посвѣжѣла и разчистилась отъ зловонныхъ паровъ, накопившихся въ ней отчасти чрезъ непозволительную ярость непризванныхъ наставниковъ, а еще болѣе, вслѣдствіе терпимости черезчуръ снисходительной критики. Почти каждый изъ лучшихъ нашихъ писателей, при самомъ началѣ новаго года, подарилъ читателямъ по одной истинно художественной вещи, и всѣ эти, разомъ явившіяся произведенія даютъ результатъ, какого онѣ, можетъ быть, не произвели бы, явившись по одиночкѣ. "Обломовъ" г. Гончарова, "Воспитанница" г. Островскаго. "Дворянское Гнѣздо" г. Тургенева, безспорно, принадлежатъ къ разряду зрѣлѣйшихъ трудовъ когда либо написанныхъ ихъ авторами. Передъ каждымъ изъ сказанныхъ трудовъ надолго померкнутъ рапсодіи наставниковъ и обличителей, не шутя начинавшихъ глядѣть на область искусствъ, какъ на непріятельскую землю, ими завоеванную и укрѣпленную за ними общественнымъ мнѣніемъ. Благотворная реакція, кажется, совершена, и совершена дружно, послѣдовательно, энергично. По радуясь ей и указывая на нее, намъ не приходится забывать о художникахъ, мало по малу подготовившихъ эту реакцію и твердо поддержавшихъ знамя искусства въ ту страшную пору, когда оно колыхалось изъ стороны въ сторону подъ непріязненнымъ дѣйствіемъ налетѣвшаго на него шквала, пыльнаго шквала "а dust-whirlwind", но выраженію Карлейля.
Собираясь говорить съ читателемъ о г. Писемскомъ, котораго послѣдній романъ есть единственное обширное художественное произведеніе за весь прошлый 1858 годъ, мы должны сдѣлать одну небольшую оговорку. Въ нашемъ журналѣ не мѣсто похваламъ литератору, имѣющему голосъ и постоянный трудъ но редакціи "Библіотеки для Чтенія." Пока авторъ "Тысячи Душъ" былъ, просто нашимъ сотрудникомъ, мы имѣли возможность съ подробностью толковать о значеніи его въ русской современной литературѣ и сдѣлали это въ одной изъ книжекъ нашего журнала за 1857 годъ. Теперь, по самой сущности дѣла, задача наша будетъ иная. Мы просто разскажемъ о причинѣ успѣха "Тысячи Душъ" въ нашей публикѣ и постараемся отвѣтить на нѣкоторыя замѣчанія, сдѣланныя критикой автору этого романа. Тутъ нашъ трудъ и окончится,-- это тѣмъ легче сдѣлать, что послѣднее произведеніе г. Писемскаго уже выдержало судъ публики и въ рекомендаціяхъ не нуждается.
Въ первомъ нашемъ этюдѣ по поводу г. Писемскаго и его "Разсказовъ изъ Крестьянскаго Быта", мы, кажется, упомянули, что нашъ авторъ долженъ считаться едва ли не самымъ практическимъ, дѣловымъ изъ всѣхъ новыхъ русскихъ литераторовъ. Эта дѣловая особенность, составляющая главную силу, и, повременамъ, слабость разбираемаго романиста, происходитъ вовсе не изъ стремленія поучать современное общество, а изъ самой жизни.
Г. Писемскій едва ли много думалъ объ указаніи общественныхъ язвъ, или "разведеніи окружающей насъ грязи слезами покаянья" но онъ много жилъ въ самомъ сердцѣ Россіи, жилъ и много трудился, много служилъ, много разъ сходился съ самыми разнообразными классами своихъ соотечественниковъ и, наконецъ, тяжелымъ трудомъ пробивалъ себѣ дорогу въ обществѣ. Такой жизнью и такою опытностью онъ по многомъ отличается отъ большинства лучшихъ нашихъ романистовъ, людей, или обезпеченныхъ съ малолѣтства, или прожившихъ свои ученическіе годы въ одной изъ столицъ, посреди жизни условной и не разнообразной. Но времени своего появленія на аренѣ русской словесности принадлежа къ группѣ младшаго литературнаго поколѣнія, г. Писемскій этимъ самымъ былъ устраненъ отъ слишкомъ общихъ и нѣсколько туманныхъ теорій, на которыхъ взросли и развились его старшіе товарищи. По всему этому онъ пріобрѣлъ практичность и дѣловую сторону дарованія, пріобрѣлъ ее до такой степени, что она, повременамъ, ему самому становится въ тягость и отклоняетъ его отъ поэтическихъ сторонъ искусства. Припомнимъ хотя то мѣсто во второмъ томѣ "Тысячи Душъ", гдѣ нашъ авторъ, устами своего критика Зыкова, почти отвергаетъ возможность художественнаго созданія, основаннаго на любви или другихъ тонкихъ ощущеніяхъ. Эта діатриба, которой онъ самъ же поперечитъ, съ любовью вспоминая о барышняхъ стараго времени, воспитанныхъ на поэзіи Пушкина, напомнила намъ слова Джонсона, при которомъ кто то упомянулъ про аристократическую лэди, умиравшую отъ тоски по умершемъ мужѣ. "Она дура,-- сказалъ угрюмый лексикографъ. Это все плоды роскоши и нѣжничанья. Будь эта лэди прачка и поддерживай она своимъ трудомъ осьмерыхъ дѣтей, некогда было бы ей думать о тоскѣ любовной ". Односторонность такого, черезчуръ дѣлового, воззрѣнія оказывается, съ перваго взгляда: отвлеченная законность Факта можетъ подлежать обсужденію съ разныхъ точекъ зрѣнія, но пока самый Фактъ существуетъ, не составляя аномаліи посреди явленій даннаго общества, онъ всегда будетъ имѣть право на наше сочувстіе, и, стало быть, на возсозданіе его въ художественной формѣ.
Какъ бы то ни было, г. Писемскій, во всѣхъ своихъ лучшихъ произведеніяхъ, оставался и остается совершенно вѣрнымъ тому самому воззрѣнію, какое вложилъ онъ въ уста одного изъ дѣйствующихъ лицъ романа: "Тысяча Душъ". Въ этомъ отношеніи его произведенія составляютъ какъ бы противоположный полюсъ съ произведеніями Гончарова и Тургенева, но большей части основанными на поэтическихъ особенностяхъ нашего существованія, заимствованныхъ изъ жизни меньшинства русскихъ людей, изъ жизни, обильной тонкими наслажденіями и страстными порывами къ идеалу. Въ лучшихъ трудахъ г. Писемскаго напрасно станемъ мы искать идеальныхъ сторонъ, тонкаго психологическаго анализа, поэтическаго воспроизведенія высокихъ страданій и высокихъ радостей. У него все просто и подчасъ жостко, какъ жосткая дѣловая дѣйствительность. Его герои мало занимаются любовью, рѣдко думаютъ о глубокихъ вопросахъ, набѣгающихъ на душу людей избранныхъ и богато одаренныхъ: для всего этого у нихъ много своей насущной заботы. Имъ некогда жить внутренними ощущеніями и созерцаніями. Каждый изъ нихъ или хлопочетъ о средствахъ жизни, или думаетъ, какъ бы поискуснѣе выполнить обязанность взятую по службѣ, или ищетъ жениться повыгоднѣе, или, за неимѣніемъ дѣла, какъ бы кутнуть до помраченія разсудка. Подобное направленіе можетъ имѣть свои слабыя стороны, когда дѣло идетъ о лицахъ изъ общества развитаго и, стало быть, не всегда подходящихъ къ практической мѣркѣ нашего автора, но оно превосходно въ примѣненіи къ дѣйствующимъ липамъ изъ простого, трудового званія. Этимъ послѣднимъ обстоятельствомъ объясняется все значеніе г. Писемскаго, какъ наблюдателя и воспроизводителя народныхъ нравовъ. Его "Питерщикъ", "Плотничья Артель" и "Старая Барыня" рѣшительно нанесли смертный ударъ той псевдо-простонародной литературѣ, которой представителемъ былъ у насъ г. Григоровичъ, писатель почтенный и даровитый, но знающій русскаго простолюдина совершенно на столько же, на сколько иной чиновникъ провіантскаго вѣдомства знаетъ нравы испанскихъ земледѣльцевъ. Мужицкая идиллія, которой много лѣтъ увлекались самыя разумныя головы, стала у насъ положительной невозможностью, и заслугу эту мы прямо относимъ къ трудамъ г. Писемскаго. Передъ удалой Грачихой (въ "Старой Барынѣ") сумрачнымъ Петромъ (въ "Плотничьей Артели"), и питерщикомъ, съ его воспоминаніями о томъ какъ ему "Питеръ бока повытеръ", навсегда померкли Менялки тульской губерніи и Титиры съ береговъ Оки, принаряженные въ современномъ вкусѣ. Время ихъ прошло и, конечно, не вернется болѣе.
Послѣ всего, нами сказаннаго, читателю будетъ не трудно угадать отношенія г. Писемскаго къ такъ называемой обличительной бельлетристикѣ. Онъ ей враждебенъ -- какъ художникъ, вовсе не желающій жертвовать дарованіемъ своимъ для цѣлей неподходящихъ къ искусству,-- онъ ей враждебенъ, какъ практическій человѣкъ, испытавшій на дѣлѣ всесторонность натуры человѣческой. По его понятіямъ, много разъ проводимымъ въ цѣломъ рядѣ литературныхъ трудовъ -- задача искусства состоитъ въ дѣльномъ воспроизведеніи темныхъ и свѣтлыхъ сторонъ даннаго предмета, независимо отъ заданныхъ темъ и сантиментальныхъ надеждъ къ исправленію общества. Поученіе, коли оно должно быть, явится само, если въ произведеніи даровитаго писателя окажется вся жизнь въ ея всесторонности -- сводить же весь трудъ къ поученію по что бы ни стало, значитъ не понимать коренной задачи искусства. Подобно тому, какъ народные разсказы Писемскаго разрушали сентиментальность и идилличность воззрѣнія на русскаго мужика,-- такъ другіе его труды и романъ "Тысяча Душъ" -- разрушаютъ дѣло сантиментальнаго общественнаго поученія. Это поученіе, съ нѣкотораго времени захваченное писателями несвѣдущими и непрактическими, по самому ходу дѣла должно было придти къ рутинѣ, къ созданію условныхъ лицъ, къ промахамъ противъ дѣйствительности, къ пустословію и Фантастическимъ образамъ. Противодѣйствовать сухому поученію могъ всякій писатель съ поэтическимъ чувствомъ и талантомъ художника,-- но для того, чтобы убить рутину, имъ порожденную; нуженъ именно писатель-практикъ. Къ счастію для русской литературы, у насъ нашлись и писатели-поэты и писатели-практики -- практикъ даже, какъ оно часто бываетъ, приспѣлъ къ дѣлу ранѣе поэтовъ. Пока гг. Гончаровъ и Тургеневъ готовили свои произведенія, имѣющія очистить нашу атмосферу отъ зловонія обличительной литературы,-- г. Писемскій съ своимъ послѣднимъ романомъ повелъ нападеніе съ другой стороны,-- и успѣхъ "Тысячи Душъ" показываетъ, что онъ повелъ его непонапрасну.
Мы весьма далека отъ той мысли что романъ "Тысяча Душъ" написанъ съ цѣлью противодѣйствія общественной дидактикѣ. Намъ очень хорошо извѣстно, что произведеніе это начато задолго до появленія обличительнаго элемента въ словесности, намъ извѣстно также, какъ далекъ его замыселъ отъ всякихъ литературныхъ тенденцій и политическихъ цѣлей. Но подобно тому, какъ по всякомъ истинно-художественномъ произведеніи, жизненное поученіе является само собою, помимо всѣхъ авторскихъ цѣлей, такъ и въ каждомъ трудѣ, съ любовью выполненномъ, необходимо сказывается значеніе этого труда въ ряду ему современныхъ произведеній. На этой-то, всякому извѣстной и всякому доступной истинѣ, построена большая часть значенія журнальной критики -- и дѣйствительно, если критикъ не признаетъ истину, о которой мы сейчасъ говорили, а толкуя объ абсолютныхъ достоинствахъ разбираемаго труда, проглядитъ его относительное значеніе въ данную эпоху литературы, трудъ такого критика пропадетъ даромъ и слово его никого не заставитъ призадуматься. Оговорившись такимъ образомъ, поспѣшимъ перейти къ новому роману г. Писемскаго.
Романъ "Тысяча Душъ", какъ извѣстно всякому читателю, появился въ свѣтъ въ началѣ 1858 гола, въ самый разгаръ обличительныхъ повѣствованій, обличительныхъ драмъ и даже обличительныхъ стихотвореній. Журналы были наводнены произведеніями, достойными съѣзжихъ дворовъ и иныхъ заведеній, можетъ быть очень почтенныхъ по части исправленія нравовъ, но нисколько не подходящихъ къ области искусства. Снисходительность критики доходила до послѣднихъ крайностей, но большинство развитой публики видимо расходилось съ воззрѣніями цѣнителей и начинали чувствовать отвращеніе къ дѣлу соціальной дидактики, къ грубому глумленію непрошеныхъ наставниковъ надъ вѣковыми условіями поэзіи. Идея о маломъ знаніи писателей-обличителей уже была пущена въ ходъ, и справедливость ея поневолѣ кидалась въ глаза всякому. Идея эта, дѣйствительно, поражала временной дидактизмъ въ самое сердце, но идеи, какъ извѣстно всякому, свершаютъ свой ходъ медленно. Нужно было много времени для того, чтобъ читатель, не руководимый критикою, оглушенный возгласами разныхъ обличителей (очень часто вовсе незнакомыхъ съ русскимъ бытомъ, но мирно сидящихъ въ четырехъ стѣнахъ петербургской или московской квартиры), собственнымъ разумомъ дошелъ до обличенія самихъ обличителей въ непониманіи дѣла, ими на себя взятаго. Крикунъ всегда озадачиваетъ смирнаго слушателя, и много вечеровъ пользуется безпрепятственнымъ правомъ на крикъ, и много времени проходитъ до той поры, покуда наконецъ смирный слушатель вскочитъ съ своего мѣста и скажетъ своему собесѣднику: ты ужь кажется, началъ отливать пули!
Легко сообразить, какъ можетъ быть полезенъ при раздумьи и недоумѣніи смирнаго слушателя, внезапный голосъ посторонняго человѣка, который безъ шума подойдетъ къ крикуну и станетъ провѣрять его выходки на основаніи своей собственной, обширной житейской опытности. Тутъ не нужно ни споровъ, ни опроверженій, пусть только истинно-практическій человѣкъ замолвить свое слово о предметѣ, сейчасъ лишь вдохновлявшемъ заносчиваго крикуна,-- и самъ издаватель возгласовъ пойметъ, что ему остается только притихнуть передъ голосомъ практическаго и много видавшаго человѣка.