Послѣдній романъ г. Писемскаго былъ именно такимъ голосомъ; и нотъ причина, но которой и онъ и его авторъ крайне ненавистны нашимъ вѣтреннымъ обличителямъ.
До романа, о которомъ говоримъ мы, дѣло сантиментально-преувеличеннаго обличенія высказывалось рядомъ такихъ отъявленныхъ нелѣпостей, которыя теперь положительно невозможны. Вспомнимъ о повѣстяхъ и разсказахъ, достойныхъ барона Мюнхгаузена или маіора Гагагана, прославленнаго Теккереемъ,-- вспомнимъ объ исправникахъ, налагающихъ фантастическіе поборы на села въ 3,000 душъ мужескаго пола, объ инженерныхъ субалтернъ-офицерахъ, получающихъ отъ щебенки доходъ, превышающій доходы Миреса и Перейры, объ окружныхъ начальникахъ, которые прежде брали съ мужика по барану, но въ послѣдствіи стали похищать цѣлыя стада (о. Аркадія обличительной литературы,-- у отдѣльнаго мужика находятся цѣлыя стада, забираемыя начальникомъ!) Вспомнимъ только все это, и намъ самимъ сдѣлается страшно за то, что мы читали такъ недавно, за то, что годъ тому назадъ,-- одинъ только годъ! печаталось въ самыхъ лучшихъ изданіяхъ, не только петербургскихъ, но и московскихъ! Какая же причина этому небывалому безобразію, озадачившему даже германскую критику и заставившему ее признать новую русскую литературу какимъ-то чудовищнымъ явленіемъ? Неужели вся, сейчасъ изображенная ложь, теперь признанная за ложь даже журналами, склонными къ общественной дидактикѣ, происходила отъ отъявленной недобросовѣстности, отъ яростнаго намѣренія лгать и надувать читателя по что бы ни стало? Этого мы никакъ не скажемъ, хотя питаемъ нелицемѣрное омерзѣніе къ дѣятельности большей части нашихъ литературныхъ обличителей. Ложь, дѣйствительно была, но корень ея заключался не въ безнравственности, а въ маломъ знаніи. Подобно тому какъ за десять лѣтъ назадъ, вслѣдствіе малаго знанія, русскій мужикъ былъ обращенъ въ Коридона, такъ точно и въ наше время, тотъ же самый недостатокъ даетъ намъ Мандариновъ въ вицмундирѣ и Ласенеровъ въ одеждѣ скромнаго помѣщика.
Многостороннее знаніе жизни,-- потъ главная заслуга г. Писемскаго въ нашей словесности, и вмѣстѣ съ тѣмъ, основаніе успѣха, которымъ его романъ пользуется. Безъ сомнѣнія, сказанное знаніе извлекаетъ всю свою силу изъ того обстоятельства, что человѣкъ, имъ обладающій, вмѣстѣ съ тѣмъ обладаетъ и многими качествами писателя-художника; и однакоже, не однимъ достоинствомъ художественнаго произведенія богатъ романъ "Тысяча Душъ". Такую же, и можетъ быть, еще высшую степень художественности замѣчали мы въ прежнихъ, небольшихъ произведеніяхъ нашего автора, достаточно оцѣненныхъ публикою, по не затронувшихъ ее очень глубоко. Романъ, про который мы говоримъ, открываетъ намъ доступъ въ области, до сихъ моръ мало кѣмъ описанныя, ставитъ передъ нами десятки лицъ илъ разнообразнѣйшихъ слоевъ общества и безъ усилія принуждаетъ насъ жить жизнію этихъ лицъ, интересоваться ихъ интересами. Подобнаго романа (съ точки зрѣнія практически-житейской) мы на русскомъ языкѣ не встрѣчали. Не одинъ изъ лучшихъ нашихъ писателей превышаетъ г. Писемскаго способностью видѣть и изображать поэзію человѣческаго существованія, но ни одинъ изъ сверстниковъ нашего романиста не рискнетъ вступить въ тѣ области, по которымъ онъ смѣло ходитъ, какъ хозяинъ и распорядитель. Благодаря своимъ житейскимъ познаніямъ и неотступному изученію быта, какъ столичнаго, такъ и провинціальнаго, г. Писемскій, безъ малѣйшаго усилія надъ самимъ собою, достигаетъ той всесторонности взгляда, которая равно исключаетъ и идеальность, и односторонне-мизантропическое воззрѣніе на дѣла общества.
Самый краткій обзоръ лицъ и происшествій, изображенныхъ въ романѣ "Тысяча Душъ", подтвердитъ все нами сказанное. Мало того, что большая часть лицъ, выведенныхъ на сцену г. Писемскимъ, живы и типичны въ литературномъ отношеніи,-- эти лица до мелочи вѣрны всему, что мы видимъ въ дѣйствительной жизни. Персонажи вполнѣ нравственные и благородные (Годневъ, журнальный критикъ, другъ Калиновича и т. д.) встрѣчаются въ романѣ рѣдко, но также рѣдко появляются въ немъ лица рѣшительно гнусныя, поражающія своимъ нравственнымъ безобразіемъ. Главные герои и лица, всего чаще приходящія съ ними въ столкновеніе, принадлежатъ къ безконечному большинству существъ, населяющихъ нашъ міръ, то есть къ людямъ, въ которыхъ пороки и достоинства слиты въ одну нераздѣльную массу. Таковъ Калнновичъ, способный при другихъ случайностяхъ, но въ томъ же самомъ обществѣ, быть полезнѣйшимъ гражданиномъ, такова Настенька, которой нѣжныя свойства уравновѣшены провинціальной эксцентричностью и другими недостатками односторонне развитой женщины. Въ лицахъ самыхъ второстепенныхъ, заброшенныхъ на задній планъ, встрѣчаемъ мы тоже самое; Экзархатовъ намъ милъ, не взирай на его внѣшнюю грязноватость, молодые люди партіи Калиновича (во время его вице-губернаторства) весьма пусты и не надежны, не смотря на честность своихъ убѣжденій. Только изъ этой смѣси житейскаго добра и зла, дѣйствительныхъ пороковъ, перемѣшанныхъ съ лучшими нравственными началами, можетъ зарождаться тотъ внѣшній интересъ, безъ котораго никакой читатель не останется доволенъ никакимъ романомъ, какъ бы романъ ни былъ уменъ и даже поэтиченъ. Борьба, коллизія, напоръ и отпоръ житейскихъ интересовъ -- вотъ необходимыя условія истинной занимательности, и мы легко можемъ понять, почему писатель идеалистъ чуждъ всякой занимательности, также какъ чуждъ ей односторонній романистъ-обличитель. Литератору легко передаться на одну изъ сторонъ сейчасъ упомянутыхъ, но не легко справиться съ послѣдствіями такой передачи. Идиллистъ, закрывъ глаза на житейское зло, и все таки нуждаясь въ злѣ, важномъ ингредіентѣ своихъ созданій, будетъ вынужденъ рисовать размалеванныхъ изверговъ, какъ это дѣлалъ Диккенсъ въ "Святочныхъ Разсказахъ." Обличитель, не видя ничего кромѣ зла и страдальцевъ въ силу этого зла, впадетъ въ монотонность, ложь и кислоту, невиданную въ дѣйствительности, гдѣ все борется за себя и гдѣ самое насѣкомое свершаетъ чудеса ловкости, чтобъ спастись отъ грозящей ему опасности. Точно также, какъ односторонность въ искусствѣ неминуемо ведетъ за собой скуку, такъ точно качество ей противоположное, именно всесторонность воззрѣнія, живитъ собою все, къ чему ни коснется. Если насъ спросятъ о томъ, какого рода писатели болѣе всего способны къ этой всесторонности, мы. не обинуясь, отвѣтимъ: писатели много жившіе практическою жизнью, писатели собственнымъ опытомъ убѣжденные въ томъ, что безусловное добро, вмѣстѣ съ безусловнымъ зломъ, суть явленія исключительныя, рѣдко усматриваемыя въ дѣйствительности насъ окружающей.
Романъ г. Писемскаго былъ очень хороню встрѣченъ и публикою, и литературными цѣнителями, но, не смотря на то, въ самыхъ дѣльныхъ о немъ отзывахъ, мы но временамъ видимъ нѣкоторый разладъ между идеями автора и требованіями цѣнителей. Если бы сказанный разладъ происходилъ вслѣдствіе частностей романа, дѣйствительно грѣшащихъ противъ разумныхъ теорій критики, еслибъ цѣнители, напримѣръ, замѣтили въ романѣ "Тысяча Душъ* небольшую сухость и непоэтичность изложенія, еслибъ они, на основаніи дозволеннаго пуризма, указали намъ на грамматическіе промахи и небрежность языка,-- мы не могли бы сказать ничего въ оправданіе г. Писемскаго. Но намъ было тяжело видѣть въ статьяхъ, проникнутыхъ уваженіемъ непреложныхъ законовъ чистаго искусства, неодобреніе той самой житейской всесторонности, которая составляетъ главную силу всего произведенія. Еще читатель, всегда привыкшій къ взглядамъ незрѣлымъ, расходящимся съ дѣйствительной жизнью, могъ недоумѣвать предъ значеніемъ Калиновича, предъ эксцентричностями Настеньки и такъ далѣе, но какъ же цѣнители не провѣрили этихъ уклоненій отъ рутины съ дѣйствительной жизнью и не увидѣли въ жизни непрестанныхъ оправданій этимъ отклоненіямъ? Неужели репертуаръ романиста навсегда долженъ состоять изъ загнаннаго праведника, неистоваго злодѣя, дивной, безукоризненной героини и статистовъ въ родѣ буйнаго исправника и плантатора помѣщика? Позвольте спросить, гдѣ же, въ дѣйствительной нашей жизни, встрѣчаются всѣ эти рѣзко опредѣленныя особы, характеры изъ одного куска, безъ малѣйшаго слѣда мозаичной работы? "Наша собственная душа вся изъ мозаики (какъ говорилъ пресловутый докторъ Зауртейгъ), и, не взирая но то, мы не хотимъ видѣть той же самой мозаической работы въ душѣ своего ближняго." Странно признаться, а признаться надобно, будь главныя лица г. Писемскаго менѣе вѣрны вседневной житейской правдѣ, онѣ нашли бы себѣ гораздо большее число поклонниковъ и защитниковъ. Будь Калиновичъ отъявленный бездѣльникъ, будь Настенька Жоржъ-Сандовской героиней -- и тотъ и другая показались бы доступнѣе для большинства дилетантовъ. Чтобъ цѣнить всесторонность писателя, необходимо самому понимать жизнь во всѣхъ ея проявленіяхъ, да еще обогатиться той терпимостью ума, безъ которой лучшіе уроки дѣйствительности проходятъ понапрасну.
Намъ недавно случилось прочесть одну небольшую, но съ уваженіемъ написанную рецензію, въ которой г. Писемскаго упрекали, какъ вы думаете, въ чемъ? въ томъ что онъ сдѣлалъ своего Калиновича воспитанникомъ московскаго университета! Рецензентъ, положительно сочувствующій романисту и тонко подмѣтившій многія хорошія стороны его произведенія, въ тоже время говорятъ, что герой "Тысячи Душъ" ничѣмъ не оправдываетъ своего воспитанія въ означенномъ университетѣ. Признаемся, что такое обвиненіе насъ крайне озадачило. При всемъ безграничномъ нашемъ уваженіи къ значенію и важности Московскаго университета, мы никакъ не можемъ думать, что временное въ немъ пребываніе способно пересоздать всю человѣческую организацію, слить въ одно цѣлое то, что въ ней сложно, и какую нибудь нравственную мозаику передѣлать въ сплошной кусокъ мрамора.
Ни Москва, ни Берлинъ, ни Кембриджъ, ни Геттингенъ такихъ чудесъ не производятъ. Поучившись во всѣхъ этихъ четырехъ городахъ, Калиновичъ остался бы прежнимъ Калиновичемъ, съ добавленіемъ еще большей многосторонности и сложности въ своемъ характерѣ. Для людей, подобныхъ Калиновичу, никакая серьезная школа не пропадаетъ даромъ, но оставляетъ по себѣ рядъ убѣжденіи и понятій, совмѣщающихся съ прежними, имъ добытыми понятіями и убѣжденіями. Съ этой точки зрѣнія Калиновичъ многое взялъ отъ московскаго университета, и не только взялъ, но даже провелъ въ жизни, на сколько это было совмѣстно съ его натурой. Авторъ тутъ не сдѣлалъ промаха, а напротивъ того, показалъ знаніе общества и натуры современнаго человѣка. Между сотней слоевъ и наплывовъ, составляющихъ собою многосторонній характеръ Калиновича, слой, образовавшійся вслѣдствіе московскаго воспитанія, играетъ видную и спасительную роль. Безъ него Калиновичъ потерялъ бы не одну изъ своихъ характеристическихъ, лучшихъ сторонъ. Натура молодого человѣка, скептическая, сухая, себялюбивая и черезъ чуръ практическая, скорѣе подходитъ къ Петербургу чѣмъ къ Москвѣ, и ежели бы на нее налегли слѣды настоящаго петербургскаго воспитанія, она стала бы вдвое суше, что отразилось бы на всей жизни Калиновича. Не то видимъ мы въ настоящемъ случаѣ. Переда, нами не бальзаковскій Растиньякъ, весь проникнутый одной идеею: разбогатѣть и пробиться во что бы ни стало, не просто себялюбивый юноша, чуть чуть возмущающійся низостью средствъ на то предлагаемыхъ: передъ нами честолюбецъ, сознающій свое достоинство, жаждущій жить и играть роль въ обществѣ, но вмѣстѣ съ тѣмъ развитый нравственно, не разъ заносившійся въ возвышенныя области мышленія. Калиновичъ дѣлаетъ не одну низость для богатства, но чего стоитъ ему каждая низость, какъ борется онъ съ необходимостью зла, и наконецъ, достигнувъ своей цѣли, онъ не погружается въ безнравственное спокойствіе, а напротивъ Усилится трудиться и дѣлать дѣло по крайнему своему разумѣнію. Оттого онъ идеалистъ въ своей практичности, фантазеръ въ себялюбіи и романтикъ въ эгоистическихъ стремленіяхъ. По всей дѣятельности его проходитъ струя, изъ-за которой само лицо часто мирится съ нами, и сильно дѣйствуетъ на лицъ его окружающихъ. Откуда же возьмется сказанная струя въ душѣ человѣка до такой степени сухого по своей натурѣ? Жизнь, какъ оно достаточно показано, только сушитъ Калиновича еще болѣе, только подготовляетъ его къ разладу съ задушевнѣйшими изъ его убѣжденій. Откуда взялись самыя его убѣжденія? Отчего онъ, едва оставивъ студенческую скамью, написалъ весьма неглупую повѣсть? Почему онъ, получилъ мѣсто вице-губернатора,-- не ужился съ властями и "зарвавшись" въ искорененіи злоупотребленій, испортилъ всю свою служебную будущность? Неужели во всѣхъ этихъ особенностяхъ, вовсе не истекающихъ непосредственно изъ натуры Калиновича, и между тѣмъ идущихъ изъ нея совершенно естественно, не увидимъ мы слѣдовъ серьезнаго, благороднаго воспитанія (даже воспитанія извѣстной эпохи) въ кругу товарищей, проникнутыхъ юношескимъ стремленіемъ къ идеалу, на глазахъ наставниковъ, неспособныхъ глядѣть на свое дѣло съ сухой или чиновнической точки зрѣнія? Умолчи г. Писемскій о мѣстѣ воспитанія Калиновича, онъ уничтожилъ бы черту, наиболѣе поясняющую его героя.
Обвиненія, дѣлаемыя автору "Тысяча Душъ" за характеръ Настеньки, не столь важны, и сверхъ того съ идеею ихъ внушившею, мы меньше расходимся. По нашему личному мнѣнію, лицо Настеньки, безукоризненно вѣрное дѣйствительности, грѣшитъ тѣмъ, что не возбуждаетъ большой симпатіи въ читателѣ. Мы желаемъ всего лучшаго героинѣ г. Писемскаго, жалѣемъ о бѣдствіяхъ, ею перенесенныхъ, но ни разу не способны взглянуть на нее глазами Калиновича въ эпоху его любви или тоски по оставленной имъ дѣвушкѣ. Настенькина книжность, сухое и непріязненное отношеніе ея къ окружающему ея обществу, самыя ея рѣчи, но временамъ напоминающій собой разговоръ молодого студента, по никакъ не дѣвушки -- все это встрѣчается въ жизни и встрѣчается довольно часто. Но не всякое жизненное явленіе бываетъ истинно привлекательнымъ, не смотря на вѣрность его воспроизведенія. Будь дочь старика Годнева персонажемъ не первостепеннымъ, мы бы ей отдали весь должный почетъ,-- но наша Настенька играетъ первую роль,-- самое первое лицо романа по временамъ глядитъ на нее съ идеальной точки зрѣнія, слѣдовательно тутъ была необходима романисту нѣкоторая степень здравой идеализаціи. Пушкинская Татьяна воспитана на романахъ, которые немногимъ лучше нашихъ журнальныхъ повѣстей за сороковые годы,-- Пушкинская Татьяна дика и мечтательна, но взгляните, какъ нашъ безсмертный поэтъ возвелъ въ идеалъ самыя странности Татьяны,-- и мало того, создавая прелестнѣйшій женскій типъ, когда либо являвшійся въ нашей литературѣ, ни одной чертою не погрѣшилъ противъ житейской правды.
Допустивъ въ созданіи Настеньки нѣкоторую сухость и слабую степень поэзіи, мы не можемъ согласиться съ рецензентами, по поводу другихъ замѣтокъ, касающихся отношеній Настеньки къ Калиновичу. Авторъ нашъ здѣсь не нарушилъ ни одного закона житейской правды. Онъ могъ бы сдѣлать болѣе, чѣмъ долженъ быль сдѣлать, но менѣе она. не сдѣлалъ, и ни на одинъ шагъ не подался отъ законовъ настоящаго творчества. Въ "Русскомъ Вѣстникѣ" было замѣчено, что Настенька, покинутая, оскорбленная и преданная Калиновичемъ, вновь возвращается къ нему при концѣ романа, возвращается ласково, спокойно, безъ взрывовъ негодованія, безъ проявленій женской оскорбленной гордости. Но мнѣнію рецензента, выраженному умно и краснорѣчиво, этотъ поступокъ неправдоподобенъ и почти унизителенъ, тѣмъ болѣе, что въ какомъ то романѣ Жоржа-Санда встрѣча женщины съ покинувшимъ ее человѣкомъ, происходитъ иначе. Съ замѣчаніемъ, сейчасъ приведеннымъ, мы никакъ согласиться не можемъ. Оно навѣрное должно принадлежать человѣку, еще молодому и не имѣвшему случая наблюдать за ходомъ тяжкихъ душевныхъ болѣзней. Рана, нанесенная сердцу человѣка, имѣетъ почти ту же патологическую исторію, какъ и рана, произведенная на нашемъ тѣлѣ, огнестрѣльнымъ или холодными оружіемъ. Въ первые часы и дни, послѣ полученія раны, весь организмъ страждетъ, подвергается опасности разрушенія, и сама рана не такъ страшна, какъ ея возможныя послѣдствія. Затѣмъ, при успѣшномъ лѣченіи, опасность гангрены проходитъ, дѣятельность организма возстановляется, но раненое мѣсто страдаетъ. Въ этомъ періодѣ, мучительно всякое прикосновеніе къ язвѣ, мучительны даже (при мнительности паціента), самые помыслы о наболѣвшемъ мѣстѣ. Затѣмъ рана заживаетъ, оставляя но себѣ болѣе или менѣе, тягостныя послѣдствія. На всемъ организмѣ, эти послѣдствія сказываются, человѣкъ хромаетъ, или плохо владѣетъ рукою, ходитъ согнувшись или кашляетъ, теряетъ веселость и чувствуетъ перемѣны погоды, въ нѣкоторомъ отношеніи становится инымъ человѣкомъ, но раненое и зажившее мѣсто, уже не представляетъ ни опасности, ни чувствительности. До него можно смѣло дотрогиваться, очень часто оно даже теряетъ свою нормальную чувствительность. Тоже самое съ душевными болѣзнями, изъ которыхъ, несчастная любовь занимаетъ не послѣднее мѣсто. Вмѣсто лѣченія научнаго, подставьте лѣченіе силою времени, и результаты будутъ одни и тѣже: сперва опасность для всего духовнаго организма, потомъ невыносимо-болѣзненное состояніе сердца, жгучее страданіе при малѣйшемъ воспоминаніи прошлаго, наконецъ нравственные слѣды недуга и, рядомъ съ ними, уничтоженіе всѣхъ симптомовъ. Сообразите сколько времени прошло послѣ женитьбы Калиновича на Полинѣ до свиданія его съ Настенькой, припомните, что въ это время покинутая дѣвушка, нашла себѣ задачу или развлеченіе въ драматическомъ искусствѣ,-- и вы безъ труда поймете, что героиня г. Писемскаго, при концѣ романа, находится уже въ третьемъ періодѣ своей нравственной болѣзни. Калиновичъ для нея почти воспоминаніе, онъ -- интересный человѣкъ, чрезвычайно похожій на человѣка ею прежде любимаго, другъ молодости, товарищъ свѣтлыхъ дней и ничего болѣе. И въ этомъ видѣ, онъ ей дорогъ, но онъ не приводитъ въ восторгъ ея сердца, не наполняетъ его негодованіемъ. Тутъ мы видимъ самый вседневный и самый обычный ходъ событій, тутъ правда житейская схвачена въ совершенствѣ, и протестовать противъ нея, значитъ требовать не здравой идеализаціи, а исключительности.
Затѣмъ, въ романѣ "Тысяча Душъ", остается еще одно лицо, осужденное критиками, лицо Бѣлавина. Этого господина мы выдаемъ головою, радуясь тому только, что оно, играя неважную роль во всей интригѣ, мало вредитъ художественной цѣлости произведенія. Вводя въ романъ Бѣлавина, г. Писемскій, очевидно, не отдалъ себѣ отчета о его значеніи, а потомъ, убоясь нравственной его безукоризненности, поспѣшилъ дать замыслу своему оборотъ противоположный и ни къ чему не нужный. Этимъ онъ вполнѣ подтвердилъ, когда-то высказанную нами мысль о томъ, что лицо дѣланное никогда не замѣнитъ собою лица сразу задуманнаго, хотя бы задуманнаго слабо. Даже сентиментальность въ созданіи, если она искренна, гораздо лучше, чѣмъ постройка лицъ но журнальнымъ и критическимъ рецептамъ. Г. Писемскій побоялся, что о Бѣлавинѣ скажутъ,-- "онъ слишкомъ уменъ и чистъ",-- вышло гораздо хуже: о немъ говорятъ, что онъ вовсе не похожъ на живое лицо. И относительно житейской правды, нашъ авторъ погрѣшилъ безъ нужды, ибо лицо, первоначально имъ задуманное, весьма немногимъ отклонялось противъ этой правды. Бѣлавинъ уменъ, по темпераменту не задоренъ, образованъ, зорокъ, лѣнивъ, любимъ въ свѣтѣ и наконецъ богатъ; кажется, при такихъ благопріятныхъ условіяхъ, не трудно быть нравственно-безвреднымъ человѣкомъ. Если бы люди счастливые и обезпеченные, да сверхъ того огражденные самою своею организаціею, отъ двусмысленныхъ порывовъ, занимались дѣланіемъ великихъ гадостей, вмѣсто того, чтобъ сидѣть смирно и никого не трогать, нашъ свѣтъ вышелъ бы хуже каторги, чего, кажется, не желаетъ и не предполагаетъ нашъ даровитый авторъ.