При всякой тяжкой и необыкновенной болѣзни, постигающей лицо, извѣстное публикѣ, особы ему знакомыя и незнакомыя начинаютъ тотчасъ же строить догадки о причинахъ недуга, разсказывать, что они давно, давно уже какъ подмѣчали его начало, и, пользуясь этимъ случаемъ, придумывать заключенія, не всегда вѣрныя, но всегда замысловатыя или романическія. Болѣзнь и смерть Павла Андреича въ этомъ отношеніи дали пишу многимъ разснащивалъ въ ущербъ истинѣ; недаромъ сказано; "если съ извѣстнымъ человѣкомъ не было въ жизни романическихъ происшествій, публика ихъ сама придумаетъ". Съ моей стороны, подкрѣпляя свои слова отзывами десяти или двѣнадцати искреннѣйшихъ друзей покойнаго, я могу только сказать, что причина послѣдней болѣзни Павла Андреича въ высшей степени трогательна, но проста какъ нельзя болѣе. Онъ изнурилъ себя работою, неотступнымъ, пламеннымъ умственнымъ трудомъ. За мѣсяцъ или за три недѣли до полученія мною изъ Петербурга рокового письма, мы видались и бесѣдовали ежедневно, и никогда я не помню Федотова болѣе ровнымъ но характеру, увѣреннымъ въ себѣ и спокойно неутомимымъ, какъ въ это время. Онъ оканчивалъ двѣ копіи: "Вдовушки" и "Сватовства", набрасывалъ очерки двухъ картинъ; оба произведенія имѣли быть оконченными къ выставкѣ, о до выставки оставалось не болѣе четырехъ мѣсяцевъ {Изъ свѣдѣній, полученныхъ мною черезъ снисходительность г. конференцъ-секретаря Академіи, усматривается, что весною Федотовъ приготовлялся писать еще одну картину: "Возвращеніе институтки въ родительскій домъ". Сколько мнѣ извѣстію, Павелъ Андреичъ понималъ этотъ сюжетъ двояко: то ему просто хотѣлось изобразить день семейной радости, то онъ имѣлъ въ виду придать всей вещи характеръ печальный, представивъ изумленіе дѣвушки, отвыкшей отъ семейной жизни, при видѣ бѣдности споятъ родителей. Не знаю, на которомъ изъ двухъ плановъ остановился нашъ художникъ.
Долгомъ считаю, при этомъ случаѣ, изъявить глубокую признательность за свѣдѣнія, доставленныя мнѣ г. Григоровичемъ, однимъ изъ наиболѣе цѣнимыхъ друзей покойнаго, иного разъ оказывавшемъ истинно отеческія услуга нашему художнику.}. Конечно, Федотову не въ новость приходилась такая горячая работа: полагаясь на свою энергію и примѣры прошлыхъ лѣтъ, онъ позабылъ, что его здоровье уже было расшатано годами труда необыкновеннаго, и что трудъ творческій изнуряетъ художника несравненно болѣе, нежели трудъ ученическій. Ему некогда было сообразить, что онъ давно уже не имѣлъ тѣхъ спасительныхъ періодовъ отдохновенія, которые передъ тѣмъ отъ времени до времени предохраняли его умъ и тѣло.
Со дня выхода своего изъ полка нашъ художникъ далъ себѣ только два раза полный отдыхъ отъ занятій, только два раза судьба посылала ему возможность развлеченій, возстановляющихъ силы, и волею-неволею заставляла Павла Андреича на довольно значительное время отрываться отъ полотна и красокъ. Въ первый разъ академическая выставка и успѣхъ картинъ Федотова, поставивъ его въ необходимость прислушиваться къ отзывамъ цѣнителей. поддерживать вновь завязавшіяся знакомства, заставили нашего художника отложить на нѣсколько недѣль всѣ свои изнуряющія силы занятія. Павелъ Андреичъ насладился этими недѣлями, какъ человѣкъ, тяжкимъ трудомъ добывшій себѣ право на отдыхъ, знающій цѣну каждому часу, каждой минутѣ спокойствія послѣ бури. "Помните -- говаривалъ онъ въ это время -- какъ на службѣ мы наслаждались послѣ утомительныхъ переходовъ, гдѣ нибудь на дневкѣ, лѣтомъ, посреди зелени и деревенскаго веселья? Пли помните, какъ, воротясь въ города, по домамъ, мы радостно ложились въ сухія постели и на нѣсколько дней дѣлались объѣдалами? Тоже теперь со мной". Пока длилась выставка, онъ рисовалъ только маленькія вещицы карандашомъ и сухими красками, скопировалъ съ гравюръ двѣ прелестныя головки Лауренса {Обѣ вещи находятся у меня въ обдѣлкѣ, устроенной самимъ Павломъ Андреичемъ.} и окончилъ два женскіе портрета; все это для Федотова было не болѣе какъ легкой забавой. Послѣ трехъ-годичной выставки 1848 года онъ опять было пустился работать но прежнему, не взирая на короткіе зимніе дни; но вскорѣ семейныя обстоятельства, и обстоятельства довольно печальныя, побудили его отправиться въ Москву, на самое, какъ говорилъ онъ, короткое время. По прошествіи двухъ недѣль, друзья Павла Андреича получили извѣстіе, всѣхъ чрезвычайно обрадовавшее: "Мои картинки производятъ фуроръ -- писалъ Федотовъ -- и мы здѣсь помышляемъ устроить маленькую выставку изъ моихъ эскизовъ и конченныхъ работъ. Новымъ знакомствами, и самымъ радостнымъ, теплымъ бесѣдамъ нѣтъ конца. Въ участи моего отца и сестры-вдовушки первыя лица города примяли участіе; съ Божіей помощью, я надѣюсь, что ихъ обезпечить навсегда. Я рѣшаюсь полѣниться еще немножко, потому что въ этой суматохѣ нельзя работать. Каюсь здѣсь кстати въ одномъ прегрѣшеніи: моя стихотворная бездѣлушка {Объясненіе картины "Сватовство". Это стихотвореніе дѣйствительно принадлежитъ къ лучшимъ вещамъ, когда либо написаннымъ въ стихахъ Павломъ Андреичемъ.} ходитъ но рукамъ, и меня часто заставляютъ ее читать. Знаю, что мы меня выбраните по пріѣздѣ; ну, да ужь дѣлать нечего!" Сколько могу припомнить, Федотовъ оставался въ Москвѣ около четырехъ мѣсяцевъ и воротился оттуда весною, веселымъ, довольнымъ и помолодѣвшимъ. О радушіи московскихъ жителей онъ не могъ наговориться достаточно и даже началъ было поговаривать о хорошенькой невѣстѣ, которую ему тамъ сватали.
При всемъ томъ, лицамъ, уже изучившимъ натуру нашего художника, вскорѣ сдѣлалось яснымъ, что Павелъ Андреичъ, вмѣстѣ съ тысячью самыхъ отрадныхъ воспоминаній, вывезъ изъ старой столицы одну мысль,-- мысль скорбную и томительную. Семейство свое онъ оставилъ въ положеніи болѣе чѣмъ стѣсненномъ: послѣ долгой разлуки, онъ увидѣлъ особъ, дорогихъ его сердцу, посреди нищеты совершенной и оставилъ ихъ убѣдясь въ томъ, что всѣ жертвы, имъ приносимыя въ теченіе столькихъ лѣтъ, оказывались недостаточными. Каждый день, возвращаясь съ дружескихъ бесѣдъ, изъ собраній, гдѣ его привѣтствовала и ласкала лучшая часть московскихъ жителей, Павелъ Андреичъ былъ свидѣтелемъ страданій своего отца, почтеннаго и престарѣлаго воина, заставалъ своихъ нѣжно любимыхъ сестеръ за грубой работою для насущнаго хлѣба, утѣшалъ ихъ, дѣлилъ съ ними свой малый достатокъ и успокоивалъ ихъ надеждами на блестящую будущность. Къ несчастію, дѣла семейства именно находились въ положеніи, недопускавшемъ надеждъ, неизмѣнявшемся вслѣдствіе временныхъ облегченій: домикъ, гдѣ родился Павелъ Андреичъ, проданъ былъ за долги; съ его продажею все многочисленное семейство художника лишилось крова и половины средствъ къ существованію. Федотовъ увидѣлъ, что ему, хотя нѣкоторое время, придется работать не то, что ему хотѣлось,-- работать не для извѣстности, а для денегъ. День, въ который онъ рѣшился самъ копировать свое "Сватовство" и запродать свою копію, былъ однимъ изъ немногихъ печальнѣйшихъ дней его жизни {Можетъ быть, читателямъ покажется странною эта рѣшимость. Федотовъ уже былъ такъ извѣстенъ, что всякая новая его картина не могла остаться некупленною. Но, съ сокрушеннымъ сердцемъ рѣшаясь копировать свои вещи въ то время, когда сотни плановъ ждали своего исполненія, Павелъ Андреичъ имѣлъ въ виду разсчетъ денегъ и времени. Натуры не требовалось, а работа шла несравненно скорѣе. Само собой разумѣется, что и тутъ онъ былъ добросовѣстенъ до мелочности. }. И вотъ почему, къ маю мѣсяцу 1852 года, мастерская Павла Андреича была наполнена начатыми вещами, а самъ онъ видѣлъ впереди себя цѣлые мѣсяцы труда самаго тяжкаго.
При упоминаніи объ этомъ послѣднемъ обстоятельствѣ, сердце мое сжимается и на глаза выступаютъ слезы. За два дня до моего отъѣзда изъ Петербурга, и заходилъ къ Федотову и звалъ его вмѣстѣ съ собою въ деревню на полный отдыха, прерываемый поѣздками но живописнымъ сельскимъ окрестностямъ нашего края. И вызвался устроить ему особую мастерскую, въ саду, посреди цѣлой рощи изъ бѣлыхъ розъ, перетащить изъ столицы вещи, имъ начатыя, заманивалъ его обѣщаніями свиданій съ нѣсколькими изъ близкихъ къ намъ лицъ. Нѣсколько минутъ Павелъ Андреичъ колебался; но мысль о выставкахъ взяла свое: "Я и такъ уже -- сказалъ онъ -- упустилъ одинъ годъ, не напоминая о себѣ публикѣ. Наша извѣстность требуетъ, чтобъ о ней чаще толковали: знаете сравненіе "слава -- дымъ". Надо чаще подпускать этого дыма; нсто онъ разойдется по воздуху". Спорить съ Федотовымъ было безполезно. Еслибъ судьба, хотя въ эти рѣшительныя минуты жизни человѣческой, посылала намъ даръ смутнаго предвидѣнія, я бы не отошелъ не побѣдивши, не покинулъ на минуту одного изъ лучшихъ друзей моей молодости, не далъ бы ему подойти къ проклятымъ копіямъ (на нихъ онъ не могъ глядѣть безъ терзаній), увелъ бы его съ собой, какъ уводилъ его столько разъ изъ квартиры его, послѣ цѣлаго дня работы, насильно держа за рукавъ шинели,-- сдѣлалъ бы все возможное для его успокоенія и развлеченія. Черезъ день мы сошлись съ Павломъ Андреичемъ въ послѣдній разъ, вечеромъ, наканунѣ моего отъѣзда. Мы бесѣдовали до полночи. Въ это время я долженъ былъ оставить собесѣдниковъ часа на два. Воротясь домой, я узналъ, что Федотовъ говорилъ очень много и мило, ушелъ послѣднимъ и, уходя, объявилъ, что еще зайдетъ по утру проститься. Рано утромъ я выѣхалъ изъ Петербурга и чрезъ мѣсяцъ получилъ горестную вѣсть о послѣдней болѣзни нашего художника.
Исторія этихъ несчастныхъ событій, пяти мѣсяцевъ злого недуга и послѣднихъ дней Павла Андреича, слишкомъ тягостна и слишкомъ свѣжа для того, чтобъ о ней много распространяться. Довольно будетъ сказать, что Федотовъ, уже пораженный болѣзнью, помрачившею его свѣтлый разсудокъ, нѣсколько дней ходилъ по Петербургу и окрестностямъ и успѣлъ разбросать всѣ деньги, только что полученныя имъ за одну изъ своихъ копій, и другую сумму, взятую изъ числа слѣдующаго ему Высочайшаго пособія, для пересылки къ роднымъ. Только но прошествіи нѣкотораго времени результатъ болѣзни былъ узнанъ друзьями покойнаго; лѣченіе началось, сперва въ столицѣ, потомъ за городомъ, въ Больницѣ Всѣхъ Скорбящихъ, что но Петергофской дорогѣ. Выше всякаго описанія были страданія Федотова. Его могучій организмъ и пламенная фантазія оказывались въ этомъ случаѣ гибелью: онъ не имѣлъ минуты успокоенія, часу сна, тихихъ или отрадныхъ иллюзій: онъ не поддавался недугу, не разставался съ частью своей необыкновенной памяти, узнавалъ посѣтителей, освѣдомлялся объ отсутствующихъ друзьяхъ, чертилъ рисунки на стѣнахъ своей комнаты, видѣлъ передъ собой чудовищные сцены и образы. Изрѣдка въ его грёзахъ выказывалась прежняя, прекрасная душа; иногда Федотовъ воображалъ себя богачемъ, скликалъ вокругъ себя любимыхъ особъ, говорилъ о томъ, что нужно превратить Васильевскій Островъ въ древніе Лоины, столицу художествъ и веселія, наполненную мраморными дворцами, садами, статуями, храмами и пантеонами. Вѣрный Коршуновъ, добрый слуга, своей преданностью напоминавшій Вальтеръ-Скотова Калеба, не покидалъ своего барина ни на одинъ день, былъ его постояннымъ собесѣдникомъ, посвящая свободныя свои минуты на то, чтобы или извѣщать друзей художника о его положеніи, или добывать какую нибудь вещицу, лакомство для развлеченія больного.
Въ началѣ прошлаго ноября мѣсяца. Федотовъ вдругъ пересталъ страдать и пришелъ въ себя: то былъ признакъ близкой кончины. Водяная болѣзнь развилась въ немъ; медики потеряли всю надежду. Больной пріобщился Святыхъ Тайнъ, прочиталъ письмо, полученное за эти дни отъ старика отца, обнялъ Коршунова, находившагося при немъ, и плакалъ долго-долго. Видно, придется умереть", сказалъ онъ вѣрному служителю, обнявъ его еще разъ: скажи, что я хочу проститься съ Р.... Б.... и Д.... (тутъ онъ назвалъ нѣсколькихъ друзей своихъ); пусть пошлютъ за ни.мы, пока еще время". Не произвольная медленность въ исполненіи послѣдней просьбы лишила нашего художника послѣдней радости: ни одинъ изъ друзей не засталъ его въ живыхъ. Все было кончено. Павелъ Андреичъ умеръ, ноября 14.
Ноября 18 дня, во второмъ часу дня, погребальная процессія двинулась, по дорогѣ къ Петербургу, съ тѣломъ Павла Андреича; на разныхъ трактахъ, за заставою и до заставы, присоединились къ ней многочисленные друзья покойнаго, старые полковые товарищи, профессора, академики и художники, мужчины и дамы, съ которыми былъ друженъ Федотовъ. Изъ числа лицъ, подвигавшихся за гробомъ, конечно, не отыскивалось ни одного человѣка, явившагося на погребеніе съ холоднымъ сердцемъ: то были похороны безъ слезъ и отчаянныхъ рыданій, но со всѣми проявленіями скорби долгой, разумной и мужественной. Смѣло можно сказать, что ни одинъ изъ присутствовавшихъ но думалъ о постороннихъ предметахъ, не скорбѣлъ для вида, не торопился отойти отъ могилы, только что засыпанной. Останки Павла Андреича положены не вдалекѣ отъ большой церкви Смоленской Божіей Матери, въ нѣсколькихъ десяткахъ шаговъ отъ памятника знаменитой артистки русскаго театра В. Н. Асенковой. Наружность Федотова, въ послѣдніе годы жизни, была привлекательна особеннымъ выраженіемъ энергіи, постоянства и смѣлости, написанныхъ на его лицѣ. Сложенъ онъ былъ крѣпко и, какъ самъ выражался, суковато. Силою физическою онъ никогда не хвастался, но во время послѣдней болѣзни могъ выдергивать изъ стѣнъ гвозди своими руками. Голова у него была маленькая и превосходно Сформированная въ своей верхней части; обиліемъ волосъ Павелъ Андреичъ не могъ похвастаться. Во взглядѣ его и усмѣшкѣ проявлялось много свѣтлаго, спокойнаго, но довольно размашистаго юмора. Одѣвался онъ бѣдно и небрежно, но не неряшливо. Онъ нравился многимъ, и долженъ былъ нравиться, ибо нельзя было видѣть Федотова и не подумать о нравственной силѣ, рѣзко отражающейся во всѣхъ его чертахъ и движеніяхъ.
По послѣдне-полученнымъ свѣдѣніямъ, все семейство покойнаго Федотова {Послѣ покойнаго Павла Андреича Оодотона остались:
1. Отецъ, Андрей Илларіонычъ Федотовъ, титулярный совѣтникъ, 83 лѣтъ. Получаетъ за службу небольшую пенсію. Живетъ въ г. Ростовѣ, Ярославской губерніи.