ВСТУПЛЕНІЕ.
Прежде всего, читатель благородный, и ты, всякаго пригожества и пріятства исполненная читательница, перестаньте вѣрить разнымъ бруммелямъ санктпетербургской губерніи и москвичамъ въ Гарольдовомъ плащѣ, которые донынѣ утверждаютъ, что въ Петербургѣ не можетъ быть никакого занятія для беззаботныхъ фланеровъ, философовъ-наблюдателей, добрыхъ путешественниковъ вокругъ своей квартиры, эпикурейцевъ мысли и фантазіи, вѣчныхъ фельетонистовъ жизни, можетъ быть, во всю свою жизнь не написавшихъ ни одного фельетона. Подобнаго рода увѣренія -- одно фразерство, одно рутинное щегольство, одно коверканье бѣдной натуры, усиливающейся скрыть свое безсиліе подъ видомъ холодной насмѣшки! "Я ничего не дѣлаю и вообще немного глупъ, потому-что сижу дома, а вотъ когда я поѣду въ Римъ -- такъ увидите, что изъ меня выйдетъ!" Такую пѣсню мы давно слышали; на этотъ мотивъ нѣкоторые петербургскіе господа разыгрываютъ не одну варіацію. Я по временамъ думаю, что человѣкъ, позволяющій себѣ говорить подобныя вещи, окажется глуповатымъ и въ Римѣ и даже въ Неаполѣ! Когда я объявилъ на дѣлѣ, что собираюсь путешествовать по Петербургу, подобно тому, какъ графъ де-Местръ путешествовалъ вокругъ своей комнаты,-- друзья мои надѣлили меня саркастической улыбкой и сказали: "Если хочешь представить изъ себя фланера, то ступай въ Парижъ, городъ фланеровъ". Но подумали ли вы, о друзья мои, что въ городѣ Парижѣ и безъ меня прогуливаются тысячи наблюдателей, что десятки тысячъ лицъ, мнѣ подобныхъ, уже запрудили этотъ городъ такъ, что въ немъ едва ли отыщется хотя одинъ лишній шагъ земли для новаго туриста? Сообразили ли вы еще одно обстоятельство, гонители петербургскихъ путешественниковъ-наблюдателнй,-- именно то обстоятельство, что весь нашъ міръ стоитъ наблюденія и что всякій даже мелкій городокъ земного шара можетъ служить обильнымъ источникомъ для наблюденій человѣку наблюдать умѣющему? И наконецъ, приходила ли вамъ, насмѣшливые гонители, въ голову та мысль, что для человѣка, правильно развитаго, первая обязанность, а равно и первое наслажденіе дѣйствовать вокругъ себя, ясно видѣть вещи, происходящія передъ его носомъ, и не рваться въ отдаленныя области, за отдаленными и, можетъ быть, несогласными съ его духомъ наслажденіями?
Еслибъ де-Местръ, въ тѣ самыя минуты, когда первая идея "Путешествія вокругъ моей комнаты" -- промелькнула въ его умѣ, сталъ критически разбирать свои стремленія и задалъ себѣ такой вопросъ: "не лучше ли, вмѣсто вокругъ моей комнаты, поставить вокругъ моего дома?" мы не имѣли бы ни его слишкомъ, даже черезчуръ слишкомъ извѣстнаго сочиненія,-- ни идеи въ немъ высказанной,-- идеи, которая во сто-двадцать-три раза лучше самой книги. И если бы саркастическая улыбка друзей моихъ, при задумываніи "Замѣтокъ петербургскаго туриста",-- была мною принята къ свѣдѣнію и исполненію, я не бесѣдовалъ бы теперь съ читателемъ, и, можетъ быть, не зналъ бы цѣлый годъ, какъ убить по два часа времени на недѣлѣ, по два часа, нынѣ посвящаемыхъ мною на путешествія, исполненныя всевозможныхъ событій и нечаянностей. И самая идея всего прихотливаго произведенія, идея много лѣтъ не дававшая мнѣ покоя, все еще сидѣла бы въ глубинѣ моей души, давя меня подобно кошмару и просясь на свѣтъ божій. Но я, не внимая голосу дружбы и шуткамъ насмѣшниковъ, смѣло взялъ перо и начинаю свои "Замѣтки". Великій Гёте объявилъ кому-то изъ своихъ литературныхъ собратій: "если какая-нибудь идея тебя мучитъ, сочини изъ нея книгу и издай ее въ свѣтъ, чтобъ она нетерзала твоихъ внутренностей". Мысль о путешествіяхъ по Петербургу давно терзала мои внутренности,-- и во что бы то ни стало, но я намѣренъ разсчитаться съ нею
Путешествовать по Петербургу! путешествовать по каменному городу между двумя рядами сплошныхъ домовъ! Искать ощущеній на мостовой и на тротуарахъ, въ магазинахъ и театрахъ, на чердакахъ и въ подвалахъ, въ бельэтажахъ и пятыхъ этажахъ, гдѣ оканчивается лѣстница, là ou finit l'escalier, въ концертахъ и на вечерахъ, путешествовать тамъ, гдѣ всѣ люди просто ѣздятъ и ходятъ! Наблюдать тамъ, гдѣ всѣ только хлопочутъ, фланерствовать заложа руки въ карманы посреди людей преданныхъ торопливости, отдыхать посреди полнѣйшей людской дѣятельности, и идти съ посохомъ въ рукѣ, будто по степи, между шумливой толпой озабоченныхъ собратій! Клянусь честью, подобная мысль, если и не совсѣмъ-нова, то необыкновенно-эффектна. Съ дѣтскихъ лѣтъ и имѣлъ особенное влеченіе къ мыслямъ такого рода. Создавать себѣ оригинальную дѣятельность изъ самаго простого матеріала всегда было радостью для автора предлежащихъ записокъ. Онъ всегда былъ туристомъ изъ туристовъ. Онъ всегда готовъ былъ сказать omnua шести porto, и взявши дорожную палку, во избѣжаніе могущихъ произойдти бѣдствій на пути, пойти съ этой палкой всюду, гдѣ имѣются люди и хорошенькія донны, сигары, преимущественно чужія (этотъ сортъ лучше всѣхъ купленныхъ регаліа), вкусный обѣдъ и ночлегъ на чистой постели. Россини утверждаетъ, что лучшее лѣкарство отъ скуки, сѣсть въ почтовый экипажъ и глядѣть на болтающуюся косичку почтаря. Авторъ этихъ "Замѣтокъ" думаетъ иначе. Зачѣмъ почтаря? почему непростого извощика?-- зачѣмъ сидѣть въ экипажѣ, а не идти на своихъ ногахъ? Вслѣдствіе такихъ умозрѣній, онъ всегда считалъ себя существомъ, рожденнымъ для путешествій. Блохъ онъ всегда боялся, скорпіоновъ еще болѣе, и оттого, конечно, отказался бы отъ путешествія въ Томбукту, но на путешествія менѣе тягостныя и болѣе веселыя, онъ былъ всегда мастеръ. Онъ не разъ путешествовалъ по петербургскимъ дачамъ и составилъ на нихъ свое счастіе, какъ знаютъ всѣ любители литературы. Онъ проѣхалъ по желѣзной дорогѣ до Москвы; и спутникъ его, человѣкъ не безъизвѣстный въ исторіи современной поэзіи, можетъ засвидѣтельствовать, какъ бодро перенесены имъ были трудности переѣзда и сколько необычайныхъ дѣлъ было совершено имъ, какъ туристомъ, въ Бѣлокаменной столицѣ Россіи, въ имени которой такъ много чего-то слилось для сердца русскаго, по словамъ другого поэта! Наконецъ можно доложить читателю и о томъ, что я, человѣкъ, съ нимъ бесѣдующій, совершилъ, нѣсколько лѣтъ назадъ, огромное путешествіе пѣшкомъ, отъ города Петербурга до своего имѣнія въ --скомъ уѣздѣ, верстъ съ двѣсти и еще съ хвостикомъ! Я вижу, какъ при этомъ признаніи, читатель вскакиваетъ съ своего мѣста и, бросивъ газету, выказываетъ на своемъ лицѣ выраженіе глубочайшаго почтенія. Такъ, о добрый читатель, я ходилъ пѣшкомъ, и не по Швейцаріи, а но Россіи, не по Тиролю, а по санктпетербургской губерніи. Спутниками моими были драгоцѣнный старецъ, именуемый С., и поэтъ И., воспѣтый мною когда-то въ прозѣ. Мы пошли пѣшкомъ въ тихій майскій вечеръ, послѣ пиршества, продолжавшагося девять дней и девять ночей, пошли пѣшкомъ въ мое имѣніе! Походъ, задуманный такъ блистательно, совершился достойнымъ образомъ. Мы спали подъ деревьями и на постоялыхъ дворамъ, встрѣчали восходъ солнца пѣніемъ нѣжныхъ арій, спѣтыхъ втроемъ, и хоровъ, выполненныхъ однимъ голосомъ, повергали въ недоумѣніе всѣхъ проѣзжихъ, никакъ не желавшихъ допустить той мысли, что по петербургской губерніи можно ходить пѣшкомъ, имѣя въ рукѣ дорожный посохъ! За Стрѣльной мы встрѣтили троихъ пріятелей, дремавшихъ въ своей изящной колымагѣ и жаловавшихся на тошноту отъ рксорной качки. Эти пріятели, узнавши, что мы идемъ пѣшкомъ въ деревню, разразились гомерическимъ хохотомъ, посовѣтовали намъ съѣсть кислой капусты съ соленымъ огурцомъ, а вернувшись въ городъ, разсказали о своей встрѣчѣ съ нетрезвой компаніей Ивана Александровича и о безумныхъ дѣяніяхъ сказанной компаніи! Еслибъ у меня не было ста тысячъ годового дохода, эти пріятели покрыли бы меня, въ зимній сезонъ, глубочайшимъ презрѣніемъ, даже перестали бы подавать мнѣ руку въ обществѣ, даже сочли бы меня существомъ, въ-конецъ погибшимъ! Таковъ иногда петербургскій житель, но я давно знаю, что за птица такой петербургскій житель, и не намѣренъ съ нимъ церемониться! Петербургскій житель этого разряда ужасно холоденъ, сухъ и почти нахаленъ съ тѣмъ, кто за нимъ ухаживаетъ, но я не намѣренъ ухаживать за петербургскимъ жителемъ. Онъ становится крайне-ласковъ, если его озадачишь и даже выбранишь, но я даже не намѣренъ бранить и озадачивать петербургскаго жителя. Мнѣ вовсе не надобно его благосклонности, я пишу для себя и путешествую по Петербургу для своего собственнаго услажденія. Такъ путешествовалъ я по петербургскимъ дачамъ и за то былъ награжденъ блистательной литературной репутаціей, которая пришла ко мнѣ сама, нежданная и непрошенная. Потому-то, о петербургскій житель, если тебѣ нужны туристы льстивые, фельетонисты уклончивые, разскащики робкіе и почтительные, обратись къ другимъ и не читай моихъ "Замѣтокъ!" Довольно тебя баловали и покоили, довольно услаждали твое самолюбіе, довольно говорили тебѣ, что твоя жена -- чудо граціи, что фракъ твой сшитъ величественно, что тощія твои ноги, имѣющія видъ спичекъ въ узкихъ панталонахъ, производятъ эффектъ на гуляньи, что твои дачи лучше виллы Соргезе, что самъ ты великій денди и персона высокаго круга! Истинный фельетонистъ любитъ говорить правду, вообще фельетонисту прилично горой стоять за правду, особенно если на эту правду никто не нападаетъ. Но пора прекратить потокъ моего краснорѣчія -- я, во-первыхъ, становлюсь нѣсколько-ядовитымъ, а во-вторыхъ, слишкомъ-далеко уклоняюсь отъ предмета моихъ записокъ. Къ такого рода отклоненіямъ должны заранѣе приготовиться читатель и читательница,-- если имъ хочется со иной бесѣдовать, или вѣрнѣе, имѣть счастіе присутствовать при импровизаціяхъ Ивана Александровича.
Я уже думалъ кончить свое вступленіе къ "Замѣткамъ туриста" и положить перо, и пойдти въ какое-нибудь собраніе истинныхъ любителей литературы, когда внезапно примѣтилъ, что вступленія никакого еще не написано. Итакъ, приступаемъ къ вступленію и начинаемъ передавать читателю -- какъ, кѣмъ и когда заронена была въ мою голову мысль о "Замѣткахъ туриста но Петербургу". Много лѣтъ тому назадъ, когда я еще не былъ женатъ, богатъ и извѣстенъ въ исторіи русскаго искусства, однимъ изъ лучшихъ друзей моихъ считался нашъ покойный художникъ, слишкомъ знаменитый для того, чтобъ его имя находилось здѣсь выписанное всѣми буквами. То былъ человѣкъ таланта огромнаго, предназначенный на великіе успѣхи и великую славу; недостатковъ же у нашего художника впослѣдствіи оказалось два -- во-первыхъ онъ умеръ слишкомъ рано, а во-вторыхъ родился слишкомъ рано -- что, какъ читателю извѣстно, едва ли не хуже, чѣмъ умереть безвременно. Художникъ этотъ въ высшей степени умѣлъ жить, наблюдать, трудиться, и наслаждаться какъ жизнью, такъ и трудомъ съ наблюденіемъ. Одинъ разъ онъ явился въ мою квартиру, въ чудный весенній вечеръ, когда я, промотавшись отчаяннымъ образомъ и проводивъ въ дальнія стороны двухъ дорогихъ мнѣ особъ, предавался унынію самому безотрадному. Я сидѣлъ подъ липой и читалъ Драйдена, проклиная свое горе и безпрестанно повторяя: въ двадцать-два года отъ роду сидѣть дома и читать Драйдена, котораго уже никто въ мірѣ не читаетъ! Что можетъ быть ужаснѣе? Въ самомъ дѣлѣ положеніе мое, сколько могу себѣ припомнить, было позорно, ужасно, а Драйденъ съ той поры сдѣлался мнѣ ненавистенъ! Въ минуты такого-то тяжкаго раздумья былъ я обрадованъ посѣщеніемъ дорогого человѣка, въ присутствіи котораго мнѣ всегда такъ хорошо жилось и болталось. Увидѣвъ, что я читаю Драйдена, мой гость разсмѣялся и попросилъ разсказать ему что за поэтъ этотъ Драйденъ. Я разразился филиппиками на бѣднаго современника Іакова II и Вильяма Оранскаго. Драйденъ, сказалъ я ему -- это чортъ знаетъ что такое, это безумный риѳмоплетъ, сочинявшій длинныя поэмы на ссору Шефтесбюри съ Рочестеромъ, до которыхъ намъ нѣтъ ни малѣйшаго дѣла и трагедіи, которыя дозволяется читать только человѣку въ моемъ положеніи, покинутому, одинокому, безденежному, горькому человѣку! Да будутъ же прокляты и Драйденъ и человѣкъ мнѣ его разхвалившій, и Вальтеръ-Скоттъ, издавшій его творенія, а пуще всего печальныя обстоятельства, принуждающія меня, меня, юношу во всемъ цвѣтѣ юности и свѣжести, сидѣть у себя дома и читать поэтовъ, подобныхъ Драйдену! Я, должно быть, говорилъ очень хорошо и трогательно, потому что художникъ разхохотался.-- "Да кто же принуждаетъ васъ читать такого поэта? спросилъ онъ, и еще сидѣть за нимъ въ такой свѣтлый, веселый, соблазнительный вечеръ? Киньте вашего древняго литератора, надѣвайте шляпу, идемте вмѣстѣ, идемте бродить, жить, смотрѣть на людей, наблюдать, наконецъ путешествовать!" -- "Да какъ я могу путешествовать, возразилъ я, путешествовать, имѣя полтинникъ и два двугривенныхъ въ кошелькѣ? Съ такимъ капиталомъ не доѣдешь до Монблана, я полагаю".-- "Да и не зачѣмъ ѣхать до Монблана", замѣтилъ художникъ, "неужели и вы имѣете ребячество думать, что безъ снѣговыхъ горъ и апельсинныхъ рощъ нѣтъ жизни и нѣтъ путешествія? Если мы съ вами родились тамъ, гдѣ растутъ березы, значитъ намъ слѣдуетъ и жить и трудиться, и мыслить и наслаждаться въ своемъ собственномъ краѣ, сидѣть подъ березами, рисовать березы и не скорбѣть объ апельсинахъ. Пока вы и вамъ подобные люди будете рваться вдаль и кисло глядѣть вокругъ себя,-- не выйдетъ изъ васъ ничего путнаго. Исторія всей науки и всего художества покажетъ вамъ, что человѣкъ долженъ и обязанъ дѣйствовать и жить тамъ, гдѣ судьба его поставила. Величайшіе художники Италіи по полустолѣтію не покидали своего родного города, часто маленькаго и вовсе некрасиваго, изучали его, любили его, брали себѣ натурщиковъ изъ ближайшей улицы къ своему дому, не мечтая ни объ Испаніи, ни о Франціи. Взгляните, что сдѣлали великіе фламандцы изъ своей родины, изъ ровной, болотистой, полупотопленной поляны! Станете ли вы отрицать поэзію Голландіи, ея пейзажей, ея деревень, съ которыми вы знакомы какъ съ своей квартирой, ея кермессовъ, ея комнатныхъ сценъ, всего того, что заставили любить насъ Теньеръ и Рембрантъ, и Бреголь, и Рюиздаль, и Мену, и Доу? А послѣ всего, прямо переходя къ предмету нашего разговора,-- позвольте спросить васъ: достаточно ли вы знаете свою часть города, свою улицу, свой домъ, для того, чтобъ сидѣть повѣся носъ и отрицать пользу путешествій, о которыхъ я говорю? Вамъ неизвѣстно, кто обитаетъ во флигелѣ налѣво, а вы читаете Драйдена! Вы никогда не были, напримѣръ, въ Галерной Гавани, и сидите у себя подъ деревомъ, ничего не дѣлая; вы, вѣроятно, ни разу не говорили съ хозяиномъ квартиры вашей, и мечтаете о Монбланѣ! Извините мою откровенность,-- но я скажу вамъ прямо: тотъ, кто не изучилъ своей улицы и не знаетъ дѣлъ, происходящихъ передъ ею окнами, едва ли будетъ съ пользою путешествовать по городамъ -- хотя бы Италіи."
Рѣчь моего пріятеля показалась мнѣ до того свѣтлою, новою и даже мудрою, что я почувствовалъ особенную легкость на сердцѣ, надѣлъ шляпу и послѣдовалъ за своимъ чичероне. Гдѣ мы были, какъ мы путешествовали и какими свѣдѣніями обогащался я во время каждаго подобнаго тура (а ихъ мы вдвоемъ совершили немало), я не считаю нужнымъ сообщать въ легкомъ фельетонѣ; предметъ слишкомъ-важенъ и высокъ, не взирая на его наружную фривольность.
-----
Достаточно будетъ сказать, что съ означеннаго дня я пересталъ читать поэтовъ въ родѣ Драйдена, и, при безденежьи, мечтать о Монбланѣ или Сен-Бернардѣ. Я понялъ, что можно путешествовать по Петербургу -- и мысль о "Запискахъ петербургскаго туриста" стала меня преслѣдовать. Dixi.
P. S. Читатель! И знаю, что тебя сильно удивитъ загадочное имя, коимъ подписано сіе вступленіе, знаю и то, что тебѣ весьма захочется познакомиться съ остальными буквами моей фамиліи. Но я желаю пока хранить полное инкогнито, въ этомъ состоитъ моя прихоть. Когда ты полюбишь меня, я прибавлю къ подписи одну букву; когда мои "Замѣтки" сдѣлаются твоимъ любимымъ чтеніемъ, я прибавлю еще одну, и такъ далѣе. И наконецъ засіяетъ передъ твоими глазами имя, можетъ быть, тебѣ небезъизвѣстное, можетъ быть даже милое твоему сердцу!!
ИВАНЪ Ч--К--ВЪ.