На этомъ мѣстѣ раздача даровъ была прервана сильнымъ звономъ въ передней. "Это кто бы могъ быть?" съ недоумѣніемъ произнесъ Копернаумовъ, боясь, по добротѣ души, не забылъ ли онъ пригласить на елку кого либо изъ дорогихъ пріятелей. Но пріятели всѣ находились на лицо, а звонъ все-таки продолжался.
Шайтановъ побѣжалъ отворить дверь и вскорѣ вернулся въ комнату, съ выраженіемъ удивленія на лицѣ. За нимъ шолъ незнакомый намъ служитель съ какимъ-то ящикомъ. Шайтановъ указалъ ему на меня, и онъ подалъ мнѣ ящикъ, сказавъ при этомъ: "изъ Конторы "Санктпетербургскихъ Вѣдомостей", для немедленнаго доставленіи Ивану Александровичу".
-- Что бы это могло значить? произнесъ я съ недоумѣніемъ. Всѣ пріятели столпились вокругъ меня, взоры всѣхъ обратились на вручонный мнѣ продолговатый ящикъ, обернутый въ бумагу, перевязанный снуркомъ, запечатанный красной печатью и украшенный надписью такого содержанія: "Въ Контору "Санктпетербургскихъ Вѣдомостей", для передачи Петербургскому Туристу, Ивану Александровичу Ч--р--к--ж--ву".
-- Что бы это могло значить? повторили всѣ друзья хоромъ...
Мы сняли печать, развернули бумагу, открыли ящикъ. Ни письма, ни записки при посылкѣ не оказывалось. Въ ящикѣ же лежала прелестная серебряная кружка изящной работы, съ крылатымъ дракономъ вмѣсто ручки и надписью слишкомъ для меня лестною, а оттого здѣсь и не перепечатываемою. Я слишкомъ поторопился, говоря, что времена Сенеки и Горація прошли невозвратно. Петербургскій Туристъ, подобно нѣкоему Горацію или Сенекѣ, получилъ въ даръ отъ своего неизвѣстнаго читателя серебряную амфору! Честь и слава сочувствующему читателю! похвала и благодарность деликатному цѣнителю отечественныхъ талантовъ! Кружка обошла все собраніе, и при ликованіи друзей, наполненная искрометною влагою, перешла ко мнѣ изъ рукъ Коперпаумова. "Пью за здоровье того или тѣхъ" -- сказалъ я растроганнымъ голосомъ,-- пью за здоровье того читателя или тѣхъ читателей, которые вспомнили о скромномъ Петербургскомъ Туристѣ въ этотъ торжественный день, такъ многоцѣнный для дѣтей и старцевъ, для всѣхъ особъ съ чистою душою, въ этотъ свѣтлый день дѣтскихъ радостей, семейныхъ празднествъ и дружескихъ ликованій. Мнѣ не дорогъ твой подарокъ, дорога твоя любовь, говорится въ одной старинной пѣснѣ. Для меня и подарокъ дорогъ, и любовь, имъ сказавшаяся, еще дороже. Пускай въ нашемъ отечествѣ не переводятся добрые, веселые люди, всегда сочувствующіе откровенной шуткѣ и честному смѣху! Отъ имени Петербургскаго Туриста Ивана Ч--р--к--н--ж--к--ва низкій поклонъ его любезному читателю!" Я выпилъ кружку до дна, не переводя духа, за мной послѣдовалъ Копернаумовъ, за нимъ Шенфельтъ, за нимъ Брандахлыстовъ и tutti quanti. Одинъ Евгенъ Холмогоровъ, по видимому, не раздѣлялъ общихъ чувствъ и даже замѣтилъ Моторыгину, что вино нельзя пить изъ кружекъ и что онъ, на моемъ мѣстѣ, конечно, принялъ бы кружку, работанную Бенвенуто Челлини, а отъ сазиковскаго издѣлія отказался бы съ негодованіемъ. Никто не обратилъ вниманія на замѣтки Евгена, одинъ только Буйновидовъ сказалъ ему довольно громко: -- "Скоро ли ты перестанешь ломаться, неугомонная образина?" Дѣла другого рода привлекали общее вниманіе: докторъ Шенфельтъ стоялъ на гемороидальномъ стулѣ, поднявъ знаменитую кружку надъ головою и показывая, что хочетъ держать рѣчь, по всѣмъ правиламъ науки. Шенфельтъ, добрый нашъ эскулапъ, давно отличается краснорѣчіемъ, а оттого рѣчь его здѣсь перепечатывается съ возможною точностью:
"Милорды и господа дурного тона, началъ этотъ жрецъ науки и любитель чернокнижія, милорды и господа дурного тона, я выпиваю эту кружку въ честь Ивана Александрыча, и еще болѣе въ честь неизвѣстнаго цѣнителя отечественныхъ талантовъ. Близорукіе люди называютъ нашъ XIX вѣкъ желѣзнымъ вѣкомъ; тотъ вѣкъ не желѣзный, въ которомъ читатель дѣлаетъ литератору такого рода серебряные подарки! (Единодушныя рукоплесканія). Вникнемъ во все дѣло и отдадимъ справедливость и публикѣ и писателю. Много лѣтъ тому назадъ, въ одномъ изъ нашихъ журналовъ появилось начало романа подъ названіемъ Сантиментальное путешествіе по петербургскимъ дачамъ (восторженные крики).
Романъ эготъ былъ написанъ нашимъ другомъ Иваномъ Александровичемъ; въ этомъ дивномъ произведеніи, какъ въ "Пантагрюэлѣ" Рабле, высказывались глубокія истины веселой, честной философіи, истины, не легко доступныя умамъ, заражоннымъ литературной рутиной. Романъ имѣлъ успѣхъ въ публикѣ, но критика встрѣтила его съ ожесточеніемъ. Брань и укоры посыпались отовсюду на автора-нововводителя: его сравнивали съ Кузмичовымъ, Сиговымъ и Тредьяковскимъ, его сгоняли съ вершинъ росскаго Пинда, его талантъ отрицали, его широкое міросозерцаніе звали шутовствомъ и гаэрствомъ. Сами друзья, сами сотрудники по составленію романа отступились отъ Ивана Александровича, какъ отъ нѣкоего чудовища! Всякій человѣкъ менѣе сильный и упорный пришолъ бы въ разслабленіе отъ такой встрѣчи, отъ такого негодованія, отъ такихъ насмѣшекъ! Чернокнижная философія, нынѣ гордость наша, въ литературѣ считалась синонимомъ чего-то жалкаго и презрѣннаго! Ч--р--к--ж--ву оставалось упасть духомъ и умолкнуть навѣки. Но онъ не умолкъ и не упалъ духомъ. Онъ поступилъ, какъ поступаютъ люди твердые и сильные. Положивъ правую руку на свой романъ, онъ сказалъ себѣ и другимъ: "Въ этой странной книгѣ есть зерно невиннаго, благодатнаго веселья, и я не дамъ пропасть этому зерну, хотя бы земля разступалась передо мною!" Года шли, а онъ дѣйствовалъ. Года шли, а онъ опять явился передъ публику со своими героями и друзьями -- Буйновидовымъ, Шайтановымъ и Копернаумовымъ! И онъ одолѣлъ, благодаря своему постоянству. Одиннадцать тысячъ читателей откликнулись на голосъ веселаго философа! Щадя скромность Ч--р--к--ж--ва, умолчу о его успѣхахъ; но эта изящная кружка, это, такъ сказать, амфора, поднесенная ему такъ таинственно, одна говоритъ за меня, и говоритъ лучше меня!" (Шенфельтъ сходитъ съ гемороидальнаго стула, всѣ рыдаютъ и обнимаются).
Такъ кончилась достопамятная елка у поэта Копернаумова.