По обязанности петербургскаго туриста, я давно изучаю мой родной городъ, и изучая его, съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе дивлюсь городу Петербургу. И я долженъ сознаться -- ничто такъ не дивитъ меня въ Петербургѣ, какъ его безпредѣльная любовь во всякой новизнѣ, какъ его ничѣмъ несокрушимая страсть ко всему модному. Долго ли я живу на свѣтѣ? давно ли началъ я наблюдать столичные нравы? а между тѣмъ въ это короткое время нашъ спокойный, разочарованный, самолюбивый, байроническій Петербургъ успѣвалъ увлекаться всякими новизнами разъ до восьмидесяти. И что всего удивительнѣе, и что всего замѣчательнѣе -- каждая новая манія Петербурга, каждая новая его страсть неминуемо вела съ собою насмѣшки, ожесточеніе, свирѣпство по поводу предмета предыдущей, только что исчезнувшей страсти. Тутъ есть даже нѣчто фантастическое, нѣчто какъ бы нарочно придуманное какимъ-нибудь злымъ сатирикомъ. Давно ли носили низкія таліи? прошло немного дней, и Петербургъ говоритъ, что человѣка или даму съ низкой таліей надо умертвить мгновенно, какъ представителей отвратительнѣйшаго тона! Не вчера ли еще Моторыгинъ, Ѳеофилъ, пускалъ мыльные пузырь и даже отъ излишняго усердія, глоталъ воду съ мыломъ -- теперь тотъ же Ѳеофилъ Моторыгинъ считаетъ за постыдное ребячество одинъ помыслъ о такомъ невинномъ занятіи! Давно ли человѣка, любящаго поэзію, считали звѣремъ и никуда не пускали? а третьяго дня Антонъ Борисычъ, грандіозно-элегантный, благоуханный старецъ Антонъ Борисычъ, встрѣтившись со мной, на литературномъ вечерѣ, объявилъ, что всякаго великосвѣтскаго человѣка, не сочувствующаго прекрасно му, надо считать дикимъ Готтентотомъ! Давно ли блестящія дамы ѣздили по городу въ крошечныхъ каретахъ, гдѣ падо было сидѣть скорчившись въ три погибели? а уже вчера Ирина Дмитріевна пріѣхала въ концертъ, сиди въ высокомъ, арбузо-образномъ рыдванѣ, на круглыхъ и плоскихъ рессорахъ, рыдванѣ, выписанномъ изъ Вѣны, но не менѣе того прегадкомъ. И послушали бы вы, какъ она отдѣлала Юлію Антоновну, которой мужъ, проигравшись впрахъ, все еще возитъ жену въ крошечной каретѣ. Дивное дѣло, чудная перемѣна вкуса! То, что за мѣсяцъ считалось роскошной колесницей, нынѣ поставлено на ряду съ какими-то дрогами. О, Петербургъ, несравненный Петербургъ! узнаю тебя во всемъ этомъ. Помнишь ли ты, дорогой читатель, то золотое время нашей первой юности, когда "Фенелла" считалась оперою изъ оперъ и когда львы, нынѣ оплѣшивѣвшіе до послѣдняго волоса, или растолстѣвшіе въ видѣ бочки, ходили въ театръ съ маленькими зрительными трубками, иногда даже не съ двойными? Потомъ вошли въ моду страшные двойные телескопы, и Халдѣевъ, какъ-то явившійся въ оперу съ прежней трубочкой, подвергся общему посмѣянію. Князь Борисъ не подалъ ему руки, а Евгенъ Холмогоровъ пересталъ съ нимъ кланяться. Вдругъ изобрѣтаютъ въ Парижѣ крошечныя лорнетки дюшессь и виконтъ де-ла Пюпиньеръ (котораго я расхвалилъ въ моемъ фельетонѣ) привозитъ мнѣ изъ-за границы микроскопическую трубочку, въ которую однакожъ можно различить малѣйшее пятнышко на носу у посѣтителей парадиса или попросту райка. Я ѣду въ оперу съ моей обновкой, и случайно помѣщаюсь возлѣ Холмогорова, вооруженнаго страшнѣйшимъ телескопомъ въ драгоцѣнной оправѣ (за эту трубку онъ до сей поры еще долженъ въ магазинѣ!). Холмогоровъ глядитъ на меня, беретъ изъ рукъ моихъ микроскопическій лорнетикъ. Смѣясь, онъ направляетъ стекла на пятый ярусъ -- и вдругъ лицо его покрывается смертною блѣдностью. Онъ чувствуетъ, что у него въ рукахъ нѣчто необыкновенное, взглядываетъ въ бель-этажъ и видитъ такую же трубочку дюшессь въ рукахъ у элегантнѣйшей Дарьи Савельевны, близкой пріятельницы де-ла Пюпиньера.-- "Что съ тобой, Евгенъ, восклицаю я: не холера ли?" Но Евгенъ не отвѣчаетъ. Евгенъ не слушаетъ музыки, Евгенъ глубоко несчастенъ, Евгенъ исполненъ лютой тревоги! Онъ перестаетъ ѣздить въ театръ и никуда не появляется. Черезъ недѣлю онъ объявляетъ своимъ пріятелямъ, что особу, осмѣливающуюся ѣздить въ театръ съ безобразнымъ, огромнымъ, неудобнымъ двойнымъ телескопомъ, надо сжечь на кострѣ, въ назиданіе всѣмъ уродамъ презрѣннаго тона. О, Евгенъ! Евгенъ! оттого-то я и говорю о тебѣ такъ часто, что считаю тебя неподдѣльнымъ петербургскимъ фруктомъ, исчадіемъ Петербурга, и представителемъ, къ сожалѣнію, не хорошихъ, а мелочно забавныхъ сторонъ Петербурга! Оттого ты мнѣ милъ и дорогъ, величественный Евгенъ Холмогоровъ, оттого я и дорожу тобою, и вѣчно буду поддерживать наше знакомство, хотя ты съ озлобленіемъ зовешь меня плебеемъ грубаго нрава и философомъ дурного тона, и нападаешь на мой обычай ѣздить въ театръ въ сюртукѣ и въ сѣрыхъ перчаткахъ!
Стоитъ только хорошенько подумать обо всемъ мною сказанномъ, чтобы пріобрѣсти великую терпимость и шутливое хладнокровіе при воззрѣніи на всѣ странности нашей жизни. Смотрите на отдѣльный фактъ изъ цѣпи петербургскихъ причудъ -- онъ васъ насмѣшитъ и, пожалуй, разсердитъ,-- взгляните на всю цѣпь, на весь рядъ фактовъ, и въ душу вашу снизойдетъ свѣтлое, мирное спокойствіе. Я помню очень хорошо, какъ годъ назадъ Дарья Савельевна, Моторыгинъ и Илья Иванычъ наговорили мнѣ преобидныхъ колкостей за то, что я не занимался столоверченіемъ, а Мухояровъ, фельетонистъ, даже печатно назвалъ меня разрушителемъ, скептикомъ, не прознающимъ ничего важнаго въ жизни. Антропофаговъ, эллинистъ, въ огромной статьѣ пустился доказывать, что я безмѣрно фриволенъ, что для шутокъ есть своя граница, что подъ моимъ байрронизмомъ скрывается невѣжество и ничего болѣе. Поводимому, не могли мнѣ казаться сладкими всѣ эти привѣтствія; но я, созерцая всю цѣпь фактовъ, какъ было сказано, только говорилъ про себя: "пождемъ!" подобно Юпитеру въ баснѣ Крылова. И ждать пришлось мнѣ не долго -- столоверченіе исчезло съ лица земли такъ же быстро, какъ оно явилось. Тутъ пришолъ и на мою улицу праздникъ; за всякую колкость Дарьи Савельевны, за всякую выходку Моторыгина, за всякую строку Мухоярова и Антронофагова я могъ платить сторицею. Всѣ они были въ моихъ рукахъ, и знали это, и смотрѣли на меня сладкими взорами, будто прося пощады. Про каждое изъ вышепоименованныхъ лицъ, въ его отношеніи къ столамъ, могъ я разсказать мильонъ самыхъ забавныхъ исторій, вполнѣ достовѣрныхъ. Само собою разумѣется, я не воспользовался всѣмъ своимъ правомъ, а заплативъ за каждую колкость втрое или вчетверо, предалъ все дѣло благотворному забвенію. Такъ и должно поступать настоящему философу, всегда снисходительному къ мірскимъ слабостямъ!
Подобнаго рода соображенія поддерживаютъ меня каждый разъ, когда Петербургъ увлекается какой-нибудь безобразною модою. Давно ли въ богатыхъ домахъ ничего не было видно, кромѣ раззолоченныхъ палокъ (подъ этимъ названіемъ разумѣю я мебель современнаго издѣлія, гамбсовскіе пате и такъ далѣе); давно ли мебель мѣнялась поминутно, поглощая огромные капиталы, давно ли глазу не на чемъ было отдохнуть въ этихъ салонахъ, давно ли древнія картины гнили на чердакахъ элегантныхъ домовъ, и фамильный фарфоръ сбывался на Толкучій Рынокъ, по беззаботности его обладателей? Теперь все это прошло; теперь люди блестящаго тона ударились въ другую крайность: теперь всякій покупаетъ себѣ Рюиздаля. (О всеблагіе боги, какъ много Рюиздалей въ Петербургѣ! Я своими глазами видѣлъ ихъ въ разныхъ домахъ до шести сотъ. Неужели одинъ художникъ можетъ написать столько пейзажей?) Всякій украшаетъ свой каминъ древнимъ севромъ, всякій презираетъ новую мебель и дышитъ одной стариною. Сергій Юрьевичъ третьяго дня посадилъ меня на такой стулъ древней голландской работы, что я былъ принужденъ съ проклятіемъ вскочить на ноги -- стулъ этотъ, по видимому, былъ набитъ не волосомъ, не мочалкой даже, а остроконечными камнями. Стулъ, купленный на вѣсъ золота, оказывался непригоднымъ для сидѣнія; по онъ сдѣланъ въ Лейденѣ, на немъ когда-то сиживали брадатые бургомистры! Браво, Сергій Юрьевичъ! по крайней мѣрѣ ваша настоящая манія лучше прошлогодней. Такъ лучше, во сто кратъ лучше покупать стулья, хотя бы и набитые каменьями, нежели вертѣть столы, пускать мыльные пузыри, поощрять Шнапсіуса, пьяниста, ругать русскую литературу и заниматься мистицисмомъ! Преуспѣвайте же во всякихъ изрядствахъ, элегантный Сергій Юрьевичъ, покупайте картины, подписывайтесь на наши журналы, будьте даже немного меценатомъ, собирайте вокругъ себя художниковъ и заводите многоцѣнные альбомы! Не я стану мѣшать вамъ въ настоящей вашей маніи.
Однакожь, говоря о Сергіи Юрьевичѣ и его маніяхъ, я случайно произнесъ одно слово, надъ которымъ непремѣнно слѣдуетъ остановиться. Я произнесъ слово "альбомы" -- и все мое существо проникнулось воспоминаніями о прошлыхъ лѣтахъ. Эта остановка, это воспоминаніе, этотъ порывъ сердечной нѣжности почти непонятенъ для читателя юноши. Одни люди среднихъ лѣтъ будутъ мнѣ сочувствовать, и, слушая мою рѣчь объ альбомахъ, проливать теплую слезу умиленія. Наша первая юность совпадала съ эпохой альбомовъ; наши дѣтскія игрушки бросались для дѣтскихъ альбомовъ; наша первая любовь происходила во времена альбомной моды. Нынѣ принято смѣяться надъ альбомами, особенно съ той поры, какъ Пушкинъ осмѣялъ альбомы петербургскихъ дамъ и даже, о горе! назвалъ ихъ разрозненными томами изъ библіотеки чертей. О, поэтъ! великій поэтъ! твое ожесточеніе понятно, потому-что тебя мучили ежечасно, упрашивая написать что-либо въ тотъ или другой дамскій альбомъ; но за что же ты, нападая на одинъ видъ альбомовъ, предалъ поруганію всѣ ихъ остальные виды!? Твоя похвала альбомамъ уѣздныхъ барышень чуть ли не убійственнѣе брани,-- твои стихи по этому поводу знаетъ даже Мухояровъ и громко читаетъ ихъ всякій разъ, когда моя супруга показываетъ свой собственный альбомъ которой-нибудь изъ подругъ. Мухоярову все прощается, Мухояровъ давно ужь издѣвается надъ людьми средняго круга, Мухояровъ пренебрегаетъ альбомами, Мухояровъ скорѣе надѣнетъ сапоги, порвавшіеся около носка, нежели заведетъ свой альбомъ или кому-нибудь въ альбомъ напишетъ. Но я не Мухояровъ и минутныхъ модъ не придерживаюсь. Я когда-то любилъ альбомы и никогда не перестану любить альбомовъ. Надо быть упорнымъ въ своихъ привязанностяхъ, какъ въ высшихъ, такъ и въ мелкихъ. Безъ такого условія не будетъ у насъ ни наслажденій, ни самостоятельности.
-- "Да и можно ли мнѣ не любить альбомовъ?" такъ говорилъ я на послѣднемъ раутѣ у княгини Мурзаменасовой (на этихъ раутахъ ужинаютъ, хотя довольно плохо). Всѣ здѣсь присутствующіе могутъ издѣваться надъ старой модой альбомовъ; но я не присоединяюсь къ нимъ, я не брошу камня въ то, чему когда-то поклонялся. Докажите мнѣ, что я поклонялся вредному и безобразному идолу -- я готовъ буду раскаяться, но никто не докажетъ мнѣ, что старая мора альбомовъ была дурной, вредной и безобразной порою. Я не видалъ отъ альбомовъ ничего кромѣ наслажденія; въ самыхъ худшихъ случаяхъ они доставляли мнѣ одну юмористическую забаву. Еще дитятей, я имѣлъ свой альбомъ и храню его какъ драгоцѣнность, и часто пересматриваю эту книжицу, наполненную рисунками моего добраго рисовальнаго учителя, украшенную каллиграфическимъ заглавіемъ, работы моего учителя чистописанія. На первой его страницѣ красуется пейзажъ, любимый дѣтьми: маленькій домикъ, изъ трубы котораго вьется дымъ, но сторонамъ дома красуются елка съ березою, подъ елкою растетъ большой величины грибъ, грибу этому приличнѣе было бы стоять подъ березою. Другъ моего дѣтства рисовалъ этотъ пейзажъ, и за него не возьму я мадонны Карло Дольчи, изъ числа тѣхъ картинъ Дольчи, которыя висятъ у Антона Борисыча, возбуждая улыбку въ минопроходящихъ знатокахъ. Вотъ вторая картина, работанная бѣднымъ, юнымъ, только что начинавшимъ художникомъ -- въ этой картинѣ есть и мысль и энергія; нынѣ художникъ, ее рисовавшій, сталъ моднымъ живописцемъ, пишетъ съ быстротой паровоза, зато утратилъ всю свѣжесть, всю прелесть, всю энергію, такъ оживлявшія его прежнія вещицы. Вотъ безобразные стихи разсказа Терамена, писанные стариковской отчетливой рукою; ихъ писалъ нашъ гувернеръ и наставникъ, мосье lе chevalier d'Ivry, французъ стараго времени, эмигрантъ стараго времени, отличавшійся отъ какого-нибудь нынѣшняго виконта де-ла Пюпиньера такъ, какъ напримѣръ Версаль отличается отъ рестораціи Rocher de Caecale. Давно ужь умеръ честный старичокъ д'Иври, но не проходитъ года, чтобъ я, съ теплымъ чувствомъ, не перечитывалъ строкъ безумнаго тераменова разсказа, имъ написаннаго. Что за свѣтлая, дѣтская, изящная, рыцарская душа жила въ этомъ старикѣ! какъ любилъ онъ Расина и Терамена! какъ хранилъ онъ преданія великаго стараго времени! съ какой любовью говорилъ онъ про свою родину, гдѣ его обобрали, осудили и забыли о его существованіи! какъ постоянно собирался онъ всякій годъ взглянуть на тѣ поля, воды и небеса, которыхъ не видалъ онъ со времени Людовика Шестнадцатаго! Но перестанемъ говорить про мой альбомъ: дѣтскихъ лѣтъ воспоминанія такъ трогательны и возвышенны, что не должно расточать ихъ гдѣ-нибудь на раутѣ! Вернемся лучше къ той порѣ, когда я не имѣлъ своего альбома, а писалъ въ чужіе альбомы, преимущественно дамскіе. Пушкинъ могъ злиться, когда какая-нибудь уѣздная барышня отвлекала его отъ "Каменнаго Гостя" и "Бориса Годунова", подсовывая свой скромный альбомчикъ со стихами безъ мѣры, по преданью; но я не Пушкинъ; Моторыгинъ не имѣетъ обыкновенія задумывать "Мѣдныхъ Всадниковъ"; не намъ съ Моторыгинымъ злиться на альбомы, намъ подаваемые! Мнѣ часто подавали и присылали альбомы, но ни одного раза не принималъ я ихъ съ ожесточеніемъ. Все, что писалъ я въ альбомы, было писано честно и добросовѣстно; никогда, сидя надъ ихъ страницами, не пускалъ я себѣ въ голову глумливыхъ мыслей и насмѣшливыхъ умозрѣній. Въ мірѣ довольно мѣста для шутки и сатиры -- осмѣивайте нахаловъ и гордецовъ, но горе вамъ, если вы устремите жало насмѣшекъ вашихъ на кроткую, васъ уважающую женщину, на полненькую, наивную, деревенскую барышню, на ихъ альбомы, на ихъ невинную любовь къ альбомной поэзіи. Мнѣ милы были и альбомы и ихъ обладательницы; за мой трудъ надъ страницами присланной тетради былъ я вознаграждаемъ тѣмъ, что перечитывалъ и пересматривалъ весь альбомъ съ величайшимъ вниманіемъ. Всѣ эти картинки, эмблемы, стишки, афоризмы, подписи были золотой розсыпью для ясной наблюдательности; но были, говоря восточнымъ слогомъ, рисунки и стихи, испещрявшіе собой стѣны въ гостиницѣ нашей жизни! Опредѣленіе это будетъ понятно тому, кто, занимая комнату въ гостиницѣ, прежде всего смотритъ на ея стѣны, на ея окна, перечитываетъ и разглядываетъ все то, что въ теченіе долгихъ лѣтъ набросано на эти окна и стѣны разными проѣзжими. Нѣтъ, господа ненавистники всего стараго, не намъ бранить манію на альбомы, не намъ смѣяться надъ модою, такъ хорошо сближавшей художника съ цѣнителемъ, писателя съ читателемъ, литератора съ дилетантомъ, великаго поэта съ его поклонницей!
Года прошли -- мода измѣнилась,-- Петербургъ сжогъ то, чему поклонялся -- Петербургъ наругался надъ альбомами, вслѣдъ за Петербургомъ распростилась съ альбомами и провинція. Я пересталъ писать въ альбомы, по неимѣнію самыхъ альбомовъ. Но за то я завелъ свой, въ образѣ огромнѣйшей книги, обшитой темнымъ сафьяномъ и за то получившей странное названіе. Альбомъ этотъ мои пріятели стали называть "Чернокнижіе", вѣроятно по причинѣ его меланхолическаго переплета. Но если переплетъ мраченъ, нельзя сказать того же о содержаніи самой книги. Книга не мрачна -- напротивъ того она изобилуетъ свѣтлой, безпредѣльной, иногда даже нелѣпой, иногда даже дубоватовой веселостью. И почему же не такъ? Я признаю себя однимъ изъ счастливѣйшихъ индивидуумовъ всей Европы; захандрившій калифъ восточныхъ сказокъ, которому для излеченія понадобилась сорочка счастливаго человѣка, можетъ смѣло послать за нею въ квартиру Ивана Александровича. Я никогда не прикидывался угрюмымъ страдальцемъ, и надѣюсь, что потомство не упуститъ этой черты, составляя мою біографію. Отчего же бы счастливому смертному и не имѣть альбома, составленнаго изъ веселыхъ произведеній, изукрашеннаго забавно-каррикатурными рисунками? Надъ моимъ альбомомъ трудились поэты и художники, не безъизвѣстные въ области изящнаго. Вотъ на первомъ листкѣ мой собственный портретъ, съ добавленіемъ неслыханной величины фіолетоваго носа. Портретъ писанъ Ильей Богдановичемъ, тѣмъ самымъ, что недавно продалъ за пять тысячъ серебромъ свою картину "Землетрясеніе въ Лисабонѣ". Вы спросите, откуда взялся фіолетовый носъ: по словамъ Ильи Богданыча, сама природа промахнулась страшно, не наградивши меня фіолетовымъ носомъ. За портретомъ идетъ торжественная ода, сочиненная извѣстнымъ Антоновичемъ, никогда не писавшимъ ни одной строчки стихами. Бурный Копернаумовь, въ жизнь свою не касавшійся ни одного пасторальнаго предмета, сочинилъ "Парголовскія идилліи" и "Стоны бѣднаго Тирсиса". За идилліями идетъ элегія на смерть Амариллы, элегія, раздирающая сердце, въ которой даже употреблено слово зане. Какъ вы думаете, кто состряпалъ сказанную элегію? Евгенъ Холмогоровъ, въ періодъ своей юности и свѣжести. Кстати, въ концѣ книги есть еще двѣ строки, на дняхъ написанныя тѣмъ же великосвѣтскимъ мужемъ, по моей неотступной просьбѣ, имѣть у себя альбомъ могутъ одни презрѣнные франты; а человѣкъ, желающій считаться порядочнымъ, не будетъ ни писать стиховъ, ни держать у себя альбома. Евгенъ Холмогоровъ. Январь 1856 года. Сличите оба почерка, взгляните на обѣ подписи: сколько юности, шаткости, почти доброты въ первыхъ! сколько величавости, апломба, самоувѣренности, рѣзкости въ слѣдующихъ! Не хотите ли еще перечесть отрывокъ изъ "Воплей отверженнаго Орландо" Дмитрія Пигусова -- Пигусова, нынѣ отвѣчающаго на пригласительныя записки своихъ друзей такими краткими резолюціями: Не могу быть. Не ждите меня. Некогда. Много дѣлъ, и такъ далѣе. И Пигусовъ когда-то былъ въ Аркадіи, и Пигусовъ (я разумѣю старшаго Пигусова), сидя въ обществѣ пріятелей, занимался сочиненіемъ классической драмы: "Дон-Педрилло или крушеніе фрегата на высотахъ Сен-Готарда". Теперь Дмитрій Пигусовъ занятъ разными казусными дѣлами, и что называется, загребаетъ деньги лопатою. Но онъ оставилъ слѣдъ въ здѣшнемъ мірѣ, благодаря моему альбому, и черезъ много лѣтъ иной пріятель, выведенный изъ терпѣнія сухо-покровительственными манерами Пигусова, скажетъ ему съ насмѣшкою: "А когда-то ты, Митя, писалъ стихи нѣжнаго содержанія и воспѣвалъ наслажденія, доставляемыя дружбою!" И Пигусову станетъ весьма совѣстно, и онъ восчувствуетъ потребность опровергнуть такія слова, но удержится отъ опроверженій, потому-что памятникъ дней его юности вполнѣ сохраненъ на страницахъ альбома, принадлежащаго Ивану Александровичу!"
Такъ говорилъ я на раутѣ у госпожи Мурзаменасовой, сидя на пате и держа большой палецъ правой руки за обшлагомъ жилета, какъ слѣдуетъ истинному льву, неоднократно воспѣтому нашими фешенебельными нувеллистами. Всѣ меня слушали не безъ знаковъ одобренія, но я еще не предполагалъ, какимъ неожиданно-отраднымъ случаемъ завершится моя импровизація. Когда я кончилъ, изъ круга изящныхъ слушателей вышелъ неровнымъ шагомъ человѣкъ средняго роста, ухищренно-причесанный, съ челомъ мрачнѣе туманнаго Казбека, съ кусочкомъ чорнаго англійскаго пластыря на лѣвой щекѣ, съ осанкой поэта истиннаго, съ безграничнымъ пониманіемъ собственнаго достоинства и превосходства надъ толпою. Все въ незнакомцѣ дышало чѣмъ-то необыкновеннымъ, даровитымъ, какъ будто знакомымъ; глядя на него, легко было усмотрѣть въ немъ существо, которое, во время первыхъ романтическихъ начинаній Жуковскаго, въ литературѣ явилось знакомымъ незнакомцемъ. Такъ, то былъ мой знакомый незнакомецъ, поэтъ давно любезный Ивану Александровичу по своимъ твореніямъ, но по странной игрѣ судьбы, никогда еще лично не встрѣчавшійся Ивану Александровичу.
Онъ подошолъ ко мнѣ, съ жаромъ пожалъ мнѣ руку и сказалъ голосомъ, отъ природы одареннымъ нѣкоторою торжественностью: "Благодарю васъ. Я самъ люблю альбомы; всякій поэтъ, одаренный большой силою, долженъ любить альбомы. Позвольте же мнѣ заключить вашу импровизацію однимъ афоризмомъ, мною составленнымъ: "Кидая въ воду камешки, смотри на круги, ими образуемые, иначе бросаніе ихъ будетъ одной пустой забавою!" Афоризмъ этотъ, по моему мнѣнію, долженъ быть заключительнымъ словомъ всего того, что вы говорили объ альбомахъ!"
Едва услыхалъ я афоризмъ, сейчасъ мною приведенный, какъ завѣса упала съ моихъ очей; я прозрѣлъ и угадалъ, съ кѣмъ имѣю дѣло.
-- Неужели, сказалъ я, приготовляясь кинуться на шею къ знакомому незнакомцу: -- неужели я вожу передъ собой поэта Кузьму Пруткова, автора произведеній Замокъ Намба, Споръ греческихъ мудрецовъ объ изящномъ и Какъ бы я хотѣлъ бытъ испанцемъ?