-- Я Кузьма Прутковъ! гордо сказалъ господинъ съ челомъ туманнѣе Казбека, и, вслѣдъ за краткимъ своимъ отвѣтомъ, бросился въ мои объятія.
Когда мы достаточно изъявили одинъ другому знаки нашего взаимнаго уваженія и сочувствія, даровитый Прутковъ пригласилъ меня къ себѣ на литературный вечеръ, имѣющій произойти во вторникъ въ одиннадцать часовъ утра. Я самъ не разъ давалъ вечера по-утру и потому не изумился приглашенію. Въ заключеніе нашей бесѣды, Прутковъ наговорилъ мнѣ много чудеснаго про свой собственный альбомъ, украшенный литографированнымъ портретомъ обладателя. Подобно героямъ гомеровой поэмы, мы обмѣнялись стихотвореніями для нашихъ альбомовъ, и -- чтобъ продлить сравненіе -- я оказался равнымъ Аяксу по этой части. Даръ Кузьмы Пруткова былъ драгоцѣннѣе моего слабаго дара.
Вотъ, господа поэты, прозаики, учоные и дилетанты! вотъ какимъ образомъ должны встрѣчаться на пути жизни два истинно талантливые человѣка! Вольтеръ говоритъ: "Покажите мнѣ моего соперника, и я брошусь въ его объятія". Слѣдуя этой великой фразѣ, даровитый Иванъ Ч--р--к--ж--въ былъ обнятъ великимъ Кузьмой Прутковымъ, а великаго Кузьму Пруткова съ чувствомъ прижималъ къ своему сердцу Иванъ Ч--р--к--ж--н--к--въ.
VII.
О томъ, какъ я проводилъ масляницу по великосвѣтскому способу и что изъ того послѣдовало.
Хотя мнѣ, Ивану Александрычу, по причинѣ моей величественной наружности, прилично было бы заниматься пелазгическими древностями, или изученіемъ поэмы Магабараты, но побужденія моего сердца -- признаюсь съ застѣичивостью -- влекутъ меня въ совершенно-противную сторону. Должно быть въ числѣ моихъ предковъ (если у меня были предки, чего я, по правдѣ сказать, вовсе не знаю), въ числѣ моихъ предковъ должно быть имѣлся какой-нибудь бояринъ весьма разгульнаго нрава, пристрастный къ Мадагаскарамъ XVI столѣтія, къ цыганскимъ хорамъ, къ тройкамъ съ бубенчиками, къ пиву, меду и кулачному бою на Москвѣ-рѣкѣ. Этотъ предокъ, по всей вѣроятности, былъ весьма любимъ своими друзьями, древними Буйновидовыми, Копернаумовыми въ охабняхъ и Пайковыми, имѣющими на себѣ однорядки съ мурмолками. Ссориться съ нимъ было не безопасно, ибо у него всеконечно былъ свой девизъ такого рода: "кого я люблю, такъ люблю крѣпко, а кого не люблю, того побью на славу!" Добрый и отличный предокъ! какъ хотѣлось бы мнѣ знать твою біографію и даже сообщить ее моимъ читателямъ, при случаѣ! Истинно жалѣю я о томъ, что со мной въ жизни не произошло ничего сверхъестественнаго, и что я, даже во снѣ, не видалъ ни одного привидѣнія! Ну, что бы стоило моему вышеупомянутому предку явиться когда-нибудь передо мною, во всемъ блескѣ славы и величія, съ румянымъ, веселымъ лицомъ, со стопой искрометнаго меду въ рукѣ, явиться и сказать мнѣ: "жизнь мою найдешь ты въ такой-то рукописи, а рукопись хранится у такого-то старца, въ кованомъ ларцѣ съ серебряными гвоздиками!" Я поѣхалъ бы къ старцу, купилъ бы рукопись за сходную цѣну или какъ-нибудь овладѣлъ ею на шаромыжку (по способу многихъ собирателей), разобралъ бы древній свитокъ вмѣстѣ съ учонымъ Антропофаговымъ и подарилъ бы всему міру біографію боярина Ивана Ч--р--к--ж--н--ва, жившаго, положимъ, хоть въ шестнадцатомъ столѣтіи. Всѣ предки моихъ настоящихъ пріятелей и недруговъ имѣли бы мѣсто въ превосходномъ жизнеописаніи. Когда я обо всемъ этомъ думаю, мнѣ кажется, что я самъ жилъ въ XVI столѣтіи и что духъ моего предка живетъ во мнѣ, измѣнившись сообразно понятіямъ и потребностямъ нашего тонко-образованнаго вѣка. Передо мной, на моемъ бюро, стоитъ древняя серебряная братина; ну, право, мнѣ кажется, что я пилъ изъ нея зелено вино съ гусляромъ и сказочникомъ Копернаумовымъ, съ московскимъ гостемъ Яшкой Халдѣевымъ, съ приказнымъ ярыжкой Великановымъ. Мнѣ кажется, что предокъ Моторыгина, не разъ стоявшій на правежѣ, былъ мною крѣпко побитъ на кулачной потѣхѣ, въ зимнюю пору. Около масляницы, мнѣ мерещится, что тучный губной приставъ Холмогоровъ не разъ сносилъ отъ моихъ здоровыхъ кулаковъ порядочные ссадки на своихъ округленныхъ бокахъ. Дивной фантасмагоріей проходитъ передо мною старое время и старая добрая Москва возникаетъ передъ духовнымъ моимъ взоромъ, подобно тому, какъ она нарисована въ первой картинѣ "Русскихъ Святокъ" водевилиста Каратыгина. Такъ, я увѣренъ, что у меня были предки, и предки разгульнаго нрава, въ красныхъ сапогахъ, съ широкими плечами и веселыми молодцеватыми лицами. Я всегда любилъ пушкинское стихотвореніе "Родословная моего героя" и раздѣлялъ всѣ поэтическія убѣжденія, авторомъ въ немъ высказанныя. Часто думалъ я о своихъ предкахъ и о предкахъ моихъ пріятелей. Отъ кого напримѣръ могъ бы произойди Мухояровъ? развѣ этотъ вопросъ не въ состояніи занять собой цѣлое учоное общество? Я часто обдумывалъ этотъ вопросъ, хотя, сказать по правдѣ, и не очень далеко зашолъ въ моихъ изысканіяхъ. Но никогда еще не помышлялъ я такъ много о русской старинѣ и о своихъ собственныхъ родоначальникахъ, какъ передъ прошлой недѣлей, составляя за одно съ Пайковымъ и другими пріятелями, пьесу для домашняго спектакля въ домѣ Василія Игнатьевича, и въ то же время предаваясь утомительнымъ, великосвѣтскимъ, европейскимъ удовольствіямъ. Милаго Василія Игнатьевича читатель ужь хорошо знаетъ, оттого я я не намѣренъ распространяться очень много о его душевныхъ рѣдкихъ качествахъ. У Василія Игнатьевича, между прочимъ, есть одна замысловатая черта характера, черта едва ли гдѣ встрѣчаемая кромѣ Петербурга. Мой герой, съ наступленіемъ каждыхъ продолжительныхъ праздниковъ, становится несчастнѣйшимъ страдальцемъ, страдальцемъ отъ любви къ удовольствіямъ. Подобнаго рода мучениковъ вы не найдете ни въ Берлинѣ, ни въ Парижѣ, ни въ Венеціи, но у насъ ихъ довольно и между мужчинами и между женщинами. Отчего оно происходитъ, я и сказать не умѣю: можетъ быть отъ непривычки къ постояннымъ увеселеніямъ, можетъ быть и отъ тщеславія; но достовѣрно то, что въ зимній сезонъ нашей столицы, особенно на святкахъ и на масляницѣ, всякій свѣжій человѣкъ неминуемо поражается видомъ цѣлой толпы вивёровъ обоего пола, тощихъ, изнуренныхъ, полумертвыхъ, которыхъ, по видимому, надо бы было положить въ постель и поить бульономъ, но которые, не взирая на то, веселятся отчаяннымъ образомъ. Съ огромнаго обѣда рвутся эти люди на раутъ, съ раута на маскарадъ, съ маскарада на пикникъ съ ужиномъ, съ ужина на репетицію домашняго спектакля, съ репетиціи на завтракъ съ танцами, съ утреннихъ танцевъ въ оперу или въ бенефисъ любимой актрисы. Сколько разъ, глядя на этихъ Иксіоновъ, на эти привидѣнія, крутящіяся въ тлетворномъ вихрѣ и шумѣ, я вчужѣ ощущалъ лихорадку и благодарилъ небо за то, что оно не создало меня вивёромъ, блестящимъ театраломъ, или мотылькомъ великосвѣтскости! Всякій разъ, смотря на этихъ утомленныхъ мучениковъ, я глубоко сознавалъ то золотое пропило, что первый врагъ всякаго истиннаго наслажденія есть торопливость человѣческая. Сколько разъ я внутренно страдалъ страданіями бѣдныхъ нашихъ искателей наслажденія, сколько разъ въ особенности я терзался за бѣдныхъ слабенькихъ женщинъ, имѣвшихъ несчастіе погрузиться въ этотъ безпощадный водоворотъ шумныхъ удовольствій. Какую страшную пустоту, бездомность, болѣзненность подсматривалъ и въ ихъ существованіи! Голова у нихъ болитъ -- она не смѣетъ болѣть, потому-что отъ обѣда до ужина предстоитъ балетъ и три вечера. На улицѣ снѣгъ мокрый и ухабы невыразимые; что за дѣло, надо скакать съ Англійской Набережной на Сергіевскую, и отъ Таврическаго Сада къ Большому Театру. О, несчастные Телемаки, какой Менторъ явится къ вамъ на помощь? о, злополучные Сизифы, чья благодѣтельная рука возмется облегчить вашу участь? Вы сами не захотите ни совѣта, ни помощи; вы убѣждены въ томъ, что наслаждаетесь страшно; вы радуетесь своему изнеможенію, вы изподтишка думаете, что большинство рода человѣческаго вамъ сильно завидуетъ. А большинство рода человѣческаго и не знаетъ о существованіи вашемъ, и не думаетъ вамъ завидовать, къ крайнему вашему прискорбію.
Я до крайности люблю Василія Игнатьевича, радуюсь его кредиту и успѣхамъ, дивлюсь нѣжности его сердца, никогда не остывавшаго къ товарищамъ юности, но не смотря на то, долженъ сознаться, что нашъ дорогой Василій Игнатьевичъ, начиная съ 25-го декабря до окончанія сырной недѣли, отчасти похожъ на помѣшаннаго. Онъ самъ въ томъ не разъ сознавался, и мало того, онъ всегда испускаетъ тяжкіе вздохи при всякомъ приближеніи зимы, но вздохъ остается вздохомъ, и самъ воздыхатель во время карнавала худѣетъ такъ, что всѣ его платья отправляются къ портному, для передѣлки. Василій Игнатьевичъ веселится такъ, какъ я бы не хотѣлъ веселиться, хотя бы мнѣ за то отпускали порядочныя деньги. Дѣла свои онъ запускаетъ, сбиваетъ съ толку всѣхъ подчиненныхъ, не спитъ никогда, пріобрѣтаетъ насморкъ и тяжолый кашель, наживаетъ ревматизмъ, даетъ три бала, два вечера въ костюмахъ, тратитъ половину своего годового дохода, вконецъ разстроиваетъ желудокъ, но леченіе откладываетъ до поста. Если мясоѣдъ коротокъ -- его счастіе, но при поздней масляницѣ, какъ напримѣръ въ настоящемъ году, Василій Игнатьевичъ начинаетъ ощущать слабость во всемъ тѣлѣ и перемежающуюся лихорадку. Жена его желтѣетъ и сохнетъ какъ былинка; старшая дочь, еще недавно достигшая восьмнадцатой весны, дѣлается бѣлѣй почтовой бумаги и теряетъ весь свой румянецъ. Весь домъ становится вверхъ дномъ: люди, не спавшіе ночью, дрыхнутъ гдѣ и какъ попало; въ залахъ то холодно, то угарно; съ гостя въ утренній часъ некому снять шубы. Изящные, чистые, уютные аппартаменты принимаютъ видъ опустѣвшаго каравансерая и наводятъ страшную скуку. Только съ наступленіемъ поста порядокъ начинаетъ водворяться мало-по-малу, но, Боже мой, сколько грустнаго въ этомъ начинающемся порядкѣ! Хозяйка ложится въ постель на недѣлю, запасшись банками микстуры; Василій Игнатьевича, оплѣшивѣвъ позорнымъ образомъ, уныло выслушиваетъ укоризны домашняго медика; дочь Любинька предается тоскѣ, доходящей до размѣровъ болѣзни; оно всегда такъ бываетъ, если очень юнаго человѣка или очень юную дѣвушку перенести отъ сцены безумныхъ веселостей къ тишинѣ и однообразію. Голова отвыкла думать дѣльно, видъ книги противенъ для глазъ, умная музыка кажется дрянью послѣ трескотни моднаго оркестра! Нѣтъ! когда моей дочери исполнится семнадцать лѣтъ, подалѣе буду я ее держать отъ раутовъ и фолль-журне! Еще старику дозволяется вздуриться подъ старость: кто въ дѣлѣ, тотъ и въ отвѣтѣ; но горе родителю, который рѣшается сдѣлать свое молодое дѣтище неизлечимою страдалицею отъ удовольствій! Не ранѣе Святой Недѣли семейство нашего друга входитъ въ обычную свою колею, и не ранѣе Святой Недѣли приходится понемногу выпускать запасъ изъ сюртуковъ и фраковъ Василія Игнатьевича. Все это странно и прискорбно, мой добрый читатель, но еще страннѣе и прискорбнѣе то, что я, Иванъ Александровичъ, гонитель великосвѣтскости и хлыщеватости, сейчасъ только отпустившій такую славную рацею о страдальцахъ-вивёрахъ обоего пола, недалѣе какъ на прошлой недѣлѣ самъ принадлежалъ къ разряду вышеупомянутыхъ несчастливцевъ. Увы! увы! что значатъ всѣ наши умствованія передъ неотразимой дѣйствительностью?
Все дѣло происходило вотъ какъ. Широкая масляница близилась и я готовился ко всевозможнымъ наслажденіямъ, свойственнымъ доброму человѣку дурного тона, имѣющему привычку надѣвать теплую фуражку при каждомъ сколько нибудь хорошемъ морозѣ. Вѣрные мои друзья и сподвижники собрались у меня одно утро и составили блистательный репертуаръ масляничныхъ удовольствій. Предположено было на все время сырной недѣли собираться поочередно у кого-либо изъ товарищей, обѣдать въ часъ по-полудни, съѣдать не болѣе осьмнадцати блиновъ въ сутки, послѣ обѣда тотчасъ же задавать высыпку богатырскимъ сномъ и вновь собираться вмѣстѣ около четырехъ часовъ, проспавши часа по два съ хвостикомъ. Опытомъ вѣковъ доказано, что всякій человѣкъ, хорошо поспавшій послѣ обѣда, становится существомъ счастливымъ, предпріимчивымъ и даже нѣсколько героическимъ. Итакъ, нашъ масляничный день имѣлъ начаться въ тотъ часъ, когда большая часть Петербурга бродитъ по Невскому съ пустымъ желудкомъ, не зная какъ убить время до обѣда. Къ четыремъ часамъ у насъ уже припасались экипажи для катанья; ни колясокъ на плоскихъ рессорахъ, ни маленькихъ каретъ, ни городскихъ саней безъ одолженія, тутъ не допускалось. Щегольство должно было состоять въ росписныхъ дугахъ, въ бубенчикахъ и звонкахъ, въ обшевняхъ на подобіе лодокъ, въ каретахъ похоронныхъ съ клокомъ сѣна на запяткахъ, въ дормезахъ жолтаго цвѣта, не осмѣливающихся появляться нигдѣ кромѣ окрестностей Колкова Поля и Смоленскаго кладбища. Носить шляпу строго воспрещалось; каждый гость за то обязанъ былъ имѣть при себѣ флягу съ какимъ-нибудь спиртнымъ напиткомъ. Сердце радуется, когда подумаешь обо всемъ этомъ! Наши жоны, сестры и дочери радостно обязывались дѣлить наши удовольствія. Таня сшила себѣ даже какую-то душегрѣйку. Вѣрочка, хорошенькая сестрица Андрея Кондратьича, со смѣхомъ звала себя дамой дурного тона; къ дамамъ дурного тона присоединились еще супруга Буйновидова и маленькая раскрасавица, дочь добродѣтельнаго Великанова. Напрасно писательница Анна Егоровна глядѣла на насъ съ презрѣніемъ, напрасно пыталась она отговаривать нашихъ дамъ -- никто ее не слушался, никто даже съ ней не спорилъ. И сколько дивныхъ плановъ имѣлось въ нашихъ головахъ! Мы хотѣли показать дамамъ загородный трактиръ Мадагаскаръ, получившій всемірную извѣстность вслѣдствіе моихъ фельетоновъ; мы собирались объѣхать всѣ балаганы, мы имѣли въ виду насильно похитить Евгена Холмогорова и увезти его, какъ какую-нибудь очарованную принцессу, въ Красный Кабачокъ, мы хотѣли устроить дѣтскій вечеръ, на которомъ мужчины явились бы въ дамскомъ, а дамы въ мужскомъ нарядѣ... однимъ словомъ, веселые планы рождались съ каждымъ часомъ. Помню, что Пайковъ предложилъ состязаніе въ томъ, кто изъ друзей нашихъ или изъ насъ самихъ съѣстъ болѣе блиновъ, въ опредѣленное число минутъ; въ награду побѣдителю назначалась серебряная древняя братина, о которой я говорилъ въ началѣ моей статейки. И вдругъ вся эта дивная цѣпь наслажденій была разорвана, спутана, разрушена и разрушена вслѣдствіе чего же?-- моего неразумнаго слабодумія, моей бабьей уступчивости относительно великосвѣтскихъ требованій!
Ужь масляница началась, и походная моя фляга была до самыхъ краевъ наполнена лучшимъ бѣлымъ ромомъ, ужь я снялъ съ гвоздя фуражку и готовъ былъ направиться на первый масляничный обѣдъ къ Копернаумову, какъ вдругъ передо мной предсталъ такъ знакомый мнѣ Василій Игнатьевичъ, въ сопровожденіи Мухоярова, Щелкоперова Симона, маленькаго князя Бориса и благоуханнаго старца Антона Борисыча. Увидавъ эту компанію, я было подумалъ, что дѣло идетъ о дуэли или о смерти какого-либо родственника, такъ весь этотъ народъ былъ печаленъ и блѣденъ; но каково же было мое изумленіе, когда мои гости начали произносить веселыя рѣчи и приглашать меня къ тому, чтобъ и раздѣлилъ съ ними ихъ масляничныя наслажденія.
-- Какія вамъ еще наслажденія? возгласилъ я, полный сумрачнаго раздумья: -- вы и безъ нихъ ужь похожи на утопленниковъ, простите за сравненіе!